Стрела пробивает черепную коробку насквозь, летит дальше, ударяется в полусвободно висящую ткань шатра и падает на землю. Следующему вгоняю стрелу в бок на ладонь ниже подмышки, потому что на голове у него черный матерчатый головной убор, наверное, из той же ткани, что и шатер. Скорее всего, стрела пробила бы ткань, плотно прилегающую к голове, но рисковать не стал. Бой — не место для экспериментов. Моя колесница, управляемая Пентауром, медленно заезжает между шатрами, движется к центру лагеря, а я продолжаю стрелять во все стороны, поражая врагов.
Не могу сказать, как долго продолжалось избиение. Мне показалось, что всего минут пять, но в бою время течет стремительно. Если все время жить в таком ритме, то шестьдесят лет покажутся шестьюдесятью часами. Убивать вдруг стало некого. Уцелевшие шасу сидели в шарах и не рыпались.
— Выходите, вас не убьют! — прокричал несколько раз сенни, знающий язык шасу.
Из шатров первыми вышли голосящие старухи. Они еще не видели трупы убитых родственников, но уже оплакивали их. Затем вышли уцелевшие… особи мужского пола. Они держали руки перед собой на уровне солнечного сплетения, повернутыми ладонями вниз. Это у кочевников знак сдачи в плен. Последними выбрались из шатров молодые женщины и дети. Всех пленников сгоняли на середину долины, к руслу почти пересохшей речушки.
Убог материальный мир кочевника: ковры, подушки, баулы с одеждой из грубых тканей собственного изготовления и дешевых привозных, глиняная и изредка бронзовая посуда и — самое ценное — оружие, среди которого попадаются дорогие трофейные экземпляры. Это не считая скота, который главное их богатство.