Пушистый начинал танцевать и истошно мяукать, пока ему не дадут кусочек. А потом ещё и ещё. А потом уходил в сторону и тщательно с расстановкой вылизывался.
Готхард Вильгельмович запихнул вожделенный десерт за пазуху и наконец впустил нас внутрь.
— Я не буду спрашивать, где ты это достал, старый подхалим, — сказал он совершенно спокойным дружелюбным голосом дяде Вите. — Но надеюсь, что это не последняя плитка на Земле. Ведь не последняя?
— Ты думаешь я проверял? — хмыкнул дядя Витя.
— Не хочешь говорить? Ну и не надо.
Мы дошли до единственной увиденной мной приличной комнаты, уселись за стол и Готхард позвал Лизу, повелев ей подавать ужин на троих. У меня аж глаза на лоб полезли. Он собрался нас кормить? Это что ж за шоколадка такая? На мои вопросительные взгляды дядя Витя отвечал лишь хитрой улыбкой. Ладно, потом буду пытать. При острой необходимости можно прищемить ему палец дверью.
— Ну-с, господа, с чем пожаловали?
— Вы мне обещали сделать анестетик, — решил я сразу взять быка за рога, пока у учёного хорошее настроение.
— Тут ты везде попал в десяточку, — сказал Курляндский, бережно разворачивая преподнесённый ему дар. — Анестетик готов в трёх формах, мазь я сделал, знал же, что понравится. Сейчас Лиза привезёт. Как ты это всё сейчас потащишь, не знаю, твои проблемы.
— Очень приятные новости, Готхард Вильгельмович, — благодарно кивнул я. — Дотащу как-нибудь. И у меня есть ещё один очень интересный заказ.
— Чего удумал в этот раз?
— Удумали вы, а я нашёл это в вашей книге и оценил, — решил я использовать немного лести. — Мне нужны растворы для внутривенных вливаний.
Курляндский, который в это время положил один квадратик шоколада в рот и медленно жевал с закрытыми глазами, прекратил жевать и вытаращил на меня глаза.
— Ты не приболел случайно? — осведомился он.
— Вы не видите смысла во внутривенных вливаниях при острых заболеваниях и тяжёлых травмах? — спросил я, вскинув брови.
— Я-то вижу, я ж придумал, — сказал он и продолжил жевать, но глаза теперь не закрывал, а внимательно смотрел на меня. — Только на этом фоне был самый большой скандал. Можно сказать, это было последней каплей, после чего было принято решение меня из научного совета изгнать, а труды сжечь.