«Постояльцы» вели себя по-разному. Кто неподвижно лежал на гнилой соломе, кто сидел на унитазе как на стуле, кто нервно прохаживал взад-вперед. Подать голос ни один заключенный не решался. На лицах у всех застыла тупая обреченность, приправленная животным страхом. Похоже, порядки тут были еще те!.. Вдоль камер не спеша прохаживался здоровенный надзиратель: в обязательной «собровке», пятнистом камуфляже, с электрошоковой дубинкой и со связкой ключей у пояса. Второй страж стоял в конце коридора с автоматом на изготовку… Едва мы ступили на плиточный пол и прошли по нему несколько шагов, стена за нами тихо задвинулась обратно.
– Открой четвертую, – велел тюремщику дядя Миша. Тот молча загремел ключами, отпирая замок. Потом отодвинул засов и толкнул решетчатую дверь. Она распахнулась с неприятным скрипом. С соломы тут же вскочила сгорбленная фигура в полосатой робе, привычно раскорячилась у стены (ноги до предела раздвинуты, лоб уткнут в стену, ладони на затылке) и тусклым голосом отрапортовала:
– Арестованный номер ноль-ноль четыре к досмотру камеры готов!
– Выходи, Фуфел.
При звуках его голоса сатанист вздрогнул, принял вертикальное положение и с ужасом уставился на нагайку. (Видать, успел с ней тесно познакомиться за время следствия.)
– Туда, – дядя Миша указал кнутовищем в сторону караульного с автоматом."
"Гнусная физиономия Фуфела моментально побелела, взмокла от пота. Расшлепанные губы затряслись, челюсть отвисла.
Поприветствовав нас коротким кивком, автоматчик отпер бронированную дверь и «попрощался» с недавним подопечным мощным пинком под зад. Куратор неодобрительно покачал головой, но ничего не сказал тюремщику.