Воровский взял свою машину и отправился следом за нами – после допроса мы планировали отправиться к моим родителям, а ранним утром должны были выехать в сторону Сочи.
…Старая пятиэтажка, обшарпанная дверь. Две тесных комнаты, в которых живет пять человек. Больной четырехлетний мальчик. Крошечная кухня, на которой едва умещались следователь Пригожин, я и еще один сотрудник.
Пригожин выглядел неважно. Нет, он все спрашивал по протоколу, но в его взгляде, в действиях чувствовалось отчаяние и безысходность. Я старалась прилежно отвечать на все вопросы о совместной жизни с Олегом.
— Мне жаль, что вам пришлось пережить такое, — вздохнул Пригожин. — Вашего мужа есть, за что привлечь к уголовной ответственности. Мы проверили все его данные. Он действительно собрал документы для успешной иммиграции и даже пересек границу. Но дальше отследить его местонахождение пока не удалось. Мы работаем над этим вопросом. Надеюсь, там, куда вы уедете со своим новым мужем, вы будете счастливы.
— То есть… Олега в городе нет? — осторожно переспросила я.
— Нет, Лиза. Иммиграция – сложный процесс. Скорее всего, его данные еще обрабатываются. Или он не подал вовремя документы. Как только в базе данных иммиграционной службы Израиля что-то появится, мы сможем подать запрос израильским коллегам.
— Ладно…
Я робко взяла протокол.
Буквы прыгали перед глазами, когда читала собственную исповедь с подачи третьего лица.
Не дочитала. Не смогла. Быстро поставила аккуратную подпись в самом низу и протянула Пригожину. Зря я так его боялась. Пригожин оказался обычным человеком. Человеком, доведенным до отчаяния болезнью своего ребенка.
Второй сотрудник забрал протокол.
— Жду вас на лестничной клетке. А то тесно одеваться, — ободряюще улыбнулся мне он и вышел.
Я поднялась со своего места. Прижимая сумку к груди, ждала, когда он оденется. Хлопнула дверь, извещая, что путь в прихожую свободен.
— Андрей Борисович! — схватила следователя за локоть я. — Подождите… есть еще кое-что…
— Что-то про вашего бывшего мужа? — внимательно посмотрел на меня он.