С той самой минуты, как он увидел ее в окне кухни в халате и с чашкой чая в руке, что-то изменилось. Она так вписалась в сценарий его жизни, что ее уже оттуда не вытравить. Не убрать. Брошенный несколько лет назад дом, который он решил продать, и вот – в нем у окна Лиза. А значит, дом ожил. И Воровский ожил. Потому что есть Лиза. Теплая, живая, нежная. Та, ради которой хочется совершать подвиги. Которую хочется любить. Хочется целовать ее, ласкать, до тех пор, пока не сотрутся страшные воспоминания из ее прошлого.
Она останавливается у самой воды.
— Ноги промочишь, — предупреждает он.
— Не промочу. Волны едва шумят, — лукаво улыбаясь, Лиза присаживается у воды и тянется рукой к ленивым волнам.
— Вода холодная, но не ледяная, — оборачиваясь к Воровскому, сообщает она.
Засунув руки в карманы куртки, он задумчиво соглашается. Сырость и туман почти скрыли от глаз линию горизонта, но от того, что нет ветра - уже хорошо. И тепло. Где это видано, чтобы тридцатого декабря температура воздуха была плюс семнадцать? Хорошо, что удалось уговорить Лизу купить пальто.
Ей вообще все шло. И простой гостевой халат, и изящное белье… Но больше всего она нравилась ему без одежды. Ее нежная кожа, мягкие волосы, запах… как будто ее создали специально для того, чтобы радовать глаз.
«Зачем муж так жестоко с ней обращался? — недоумевал Воровский. — Ведь она не создана для жестокости. Она создана для любви. Как хрупкий и красивый цветок.
Будто, чувствуя его мысли, Лиза поднялась и подошла к нему. Взяла под руку, и они молча побрели вдоль туманного берега, размышляя каждый о своем.
— Есть хочешь? — посмотрел на нее Воровский. — Кажется, ресторанчики уже открылись. Можно заказать лазанью, по бокалу вина, и любоваться морем из окна.
— Еще немного, — Лиза улыбнулась. — Я не надышалась. Здесь такой воздух… у нас такого нет, а я сто лет не была на море.
Он усмехнулся и засунул ее руку в карман своей куртки.
— Сварим вечером глинтвейн? — повернулась к Воровскому Лиза.
— Обязательно.