«Гонит кто-то? Волки летом не рискнут, нет у них ни малейшего шанса завалить этакого дядю… Значит, человек? А человеки, стервы, разные бывают…»
Бока сохатого раздувались на глазах. Подняв голову — вода стекала радужными струями, — он покосился на людей, издал что-то среднее меж хрипением и фырканьем и решительно вошел в воду, попер на тот берег, оставляя кильватерный след, что твой эсминец. Мазур тоже поневоле засмотрелся.
— Ух ты… — прошептала Ольга.
Мазур старательно вытряхивал воду из Викиных кроссовок — только бы не разлезлись, а то ведь придется на первобытный манер обутку ей из ее же собственной куртки мастерить… Все трое стояли голыми, обсыхали и чувствовали себя совершенно непринужденно, преодолели некий порожек, где и в самом деле начинается племя…
— Вот и помылись, — фыркнул он, старательно тряся четырьмя конечностями, смахивая прозрачные капли.
И сохатый давно пропал в чащобе на том берегу. Проводив его взглядом с некоторым сожалением, Мазур первым полез в штаны, натянул кроссовки, озабоченно отметив, что жесткий верх еще держится, а вот вставки из какой-то мягкой и чертовски непрочной синтетики уже совершенно истрепались, получились дыры правильной формы.
— Пошли, — сказал он, закидывая автомат на плечо. — Озябли? Вот на марше и согреетесь…
Довольно долго они шагали по лиственничному лесу, что не прибавило веселого настроения: и зверье, и птица избегает мест, где лиственница растет обильно и густо.
…Сначала он подумал, что видит гигантский гриб, маслята, случается, вымахивают этакими великанами. Свернул влево, подошел поближе. Во мху белел человеческий череп.
— Подождите, — оглянулся он. — Посмотрим…
Усмехнувшись про себя, отметил, что растрепанные амазонки с обмотанными барсучьей шкурой талиями смотрят на бренные останки неизвестного странника чуть ли даже не равнодушно — вышколила тайга-матушка… Нагнулся и поднял карабин — образца 1944-го, переделка в охотничий, до сих пор служит и выпускается.