От воспоминаний о домогательствах Годфри ее голос звучал холодно и жестко. – Ты помог мне от нее избавиться.
Она знала, что произойдет в тот день у пруда: Гарри войдет в нее. Это казалось постыдным и отвратительным и даже наверняка болезненным, но наслушавшись бабьих разговоров, она решила: пусть все случится. К тому же коль скоро ей выходить замуж, что в ту пору казалось ей единственным предназначением женщины, мужу отдаваться все равно придется. И Пен сказала себе: первым ее мужчиной будет Гарри.
А если честно, ей хотелось большего.
Поэтому Пен пошла к пруду, надеясь, что он поцелует ее снова, может, несколько раз. Она и представить себе не могла, каким острым, всепоглощающим восторгом обернется их слияние и как ей захочется повторять его снова и снова.
– Ладно. Но все-таки мы ведь… – Гарри отвернулся.
– Тебе было всего восемнадцать, и ты уходил на войну.
Баловались… Да, их тогдашние занятия можно назвать и так. Это было весело, они наслаждались, но дни летели, и ее сердце все сильнее сжимало отчаяние. Пен чувствовала, что конец ее счастью стремительно приближается.
И вот он настал. Пришла последняя ночь их бешеного, неистового слияния, а наутро Гарри уехал.
А сегодня вернулся.
И ее естество затрепетало от возбуждения…
«О!»
Пен казалась себе состарившейся для подобных ощущений. Сама мысль о близости с мужчиной за последние годы пришла ей в голову лишь однажды, да и то в связи с матримониальными планами относительно Годфри Райта, и ничего, кроме отвращения, не вызвала.
«Я осмелюсь соблазнить Гарри еще раз?»
Нет.
«А почему бы и нет? Моя репутация безнадежно загублена, и вокруг все равно примутся судачить о том, как я миловалась с приезжим графом.
– И все же мне не следовало так поступать, – продолжил Гарри. – Я всю твою жизнь перевернул.
Пен пожала плечами. Какую жизнь? У нее и жизни никакой особенно не было.
– Ты счастлива здесь, Пен?
Она не ожидала такого вопроса. Задумалась. Конечно, Пен знала, что означает слово «счастье», но никогда подобным вопросом не задавалась.