Бросив в болото окурок, дед поглядел на солнце, отсчитал три шага и свернул от сосны влево под углом примерно в сорок пять градусов.
— Теперь напрягись, самое трудное место! — отрывисто бросил он.
Перед ними расстилалась ровная зеленая гладь — ни кустов, ни деревьев, ни кочек. Было до пронзительности тихо — не пели птицы, не жужжали шмели, не стрекотали кузнечики. Дед Семен шел аккуратно, почти беззвучно, Найда прыгала с легким плеском, одна Надежда, как ни старалась, ступала с отвратительным чавканьем.
— Не смей! — приказал ее спутник. — Ни шагу в сторону!
Судя по тому, как серьезен, даже суров был Семен Степаныч, болото и впрямь опасно.
«Не верится, что всего в нескольких километрах отсюда проходит железная дорога, линия электропередачи, есть поселок… — думала Надежда на ходу, — неужели в двадцать первом веке недалеко от большого города можно утонуть в болоте, и никто не спасет и никогда не найдет?»
И снова она представила, что сказал бы муж, узнав, как она проводит здесь время. Но сейчас почему-то вид грозного мужа не произвел на Надежду ни малейшего впечатления.
— Притомилась? — обернулся дед. — Скоро уже.
И вправду, идти стало легче, трава сменилась мхом, который хоть и пружинил, но все же чувствовалась под ним твердая земля, а потом местность пошла вверх, и, наконец, болото кончилось.
— Вон в горку подняться, и будет тебе Горелая поляна, — сказал дед Семен.
Если Елизаветино поле тянуло никак не на поле, а на поляну, то Горелую поляну назвать поляной мог только Гулливер. И то с большого веселья, когда море по колено и расстояния смазаны.
— Пожар был страшный, — рассказывал дед Семен, — земля выгорела чуть не на метр, много лет здесь ничего не росло. А потом вон вереск, да сосенки мелкие. И куда тебя дальше вести?
Надежда отвела глаза, потому что понятия не имела, что теперь делать.