Так думала Любовь Николаевна о любовнице мужа, уязвленная и оскорбленная.
Все то хрупкое и правильное, что она создала в последний месяц с желанием новой жизни, вдруг рухнуло. И снова – виноватые глаза Петра Гордеевича. И это его настойчивое желание увезти жену на дачи.
А здесь – скука смертельная, хотя другие веселятся. Август стоял на удивление ясный, если дожди, то без хмурых низких туч. Прольет, наполнит землю влагой – и сразу распогодится. Недалеко от дома, снятого мужем, была березовая роща. Там вечерами устраивали общее чаепитие.
– А вы слышали, что Косоворотова в долговую яму спустили?
– Мне доподлинно известно, что во многих столичных гостиницах устроены притоны. Если одинокая миловидная дама снимает там номер, то скоро ее берут в оборот.
– Да что там гостиницы! Вот в Москве был случай.
– Местные рассказывают, что раньше в этих краях грибов было не в пример больше, а нынче в лесах пусто.
Все эти разговоры наводили на Любовь Николаевну тоску. Привыкнув за последнее время к своему участию в создании мыльной мануфактуры, она страдала от безделья, скучала по разговорам с мсье Жилем и в один из вечеров, сидя за столом с большим блестящим самоваром, стала вдруг примерять к дачникам разные ароматы.
Любовь Николаевна не отрываясь смотрела на мужчину, который подошел к ландышевой даме и что-то рассказывал детям. Сначала ей показалось, что обозналась. Но потом он слегка повернул голову, и стал виден знакомый чуть удлиненный острый подбородок, характерная линия носа… Он! Здесь?!
Словно почувствовав пристальный взгляд, мужчина поднял голову.