Затем она подошла к барону и продемонстрировала правую руку — целую и невредимую.
— Но я своими глазами видел, как взметнулось пламя! — вытаращил глаза барон. — Здорово! Потрясающе здорово! Это какой-то фокус, да?
— Скорее навык, сэр. Я положила руку в огонь и направила жар в кочергу. Просто переместила жар, понимаете? А пламя, которое вы видели, вспыхнуло и сожгло отмершие кусочки кожи, грязь и всех этих гнусных невидимых кусачих тварей, которые кишмя кишат на негигиеничных руках… — Девушка оборвала себя на полуслове.
Старик заговорил, словно зачитывая из невидимой книги:
— «Зайчиха бежит в огонь. Зайчиха бежит в огонь. Огонь принимает её — но не жжёт. Огонь обнимает её — и не жжёт. Зайчиха вбегает в огонь. Огонь её любит, она — свободна…» Я всё вспомнил! Как я вообще мог забыть! Как я посмел позабыть такое?! Я говорил себе, что запомню это навсегда, но время идёт, столько всего надо запомнить и сделать, мир загромождается, посягает на твоё время и на твою память.
Тиффани потрясённо глядела, как по лицу барона катятся слёзы.
— Я всё помню, — прошептал он, захлёбываясь рыданиями. — Я помню жар! Я помню зайчиху!
В этот момент дверь с грохотом распахнулась, и в комнату ворвалась госпожа Лоск. То, что произошло дальше, заняло не дольше мгновения, но Тиффани показалось, будто прошли часы.
— Что ты такое с ним делаешь, а? Убирайся прочь, ты, грязная потаскушка!
К Тиффани тут же вернулась способность говорить, а затем и кричать:
— Я — чистая, и я ничего не таскаю!
— Я позову стражу, ты, чёрная полуночная ведьма! — завопила сиделка, выбегая за дверь.
— Сейчас только одиннадцать тридцать! — крикнула ей вслед Тиффани и бросилась к барону, знать не зная, что делать дальше. Боль встрепенулась. Тиффани её чувствовала. Мысли мешались. Того гляди равновесие нарушится.