— Сообщение? — приподнял одну бровь я. — Какое сообщение?
Роман Севастьянов побледнел. Кажется, моё недоумение его очень сильно напугало.
— К-как же? — растерянно спросил он. — Вам должны были передать письмо. Я ведь не ошибся кабинетом? Вы — Павел Андреевич Булгаков, верно?
— Всё верно. Это действительно я. А от кого я должен был получить письмо? — продолжил расспрашивать пациента я.
— От нашего… — начал он и тут же осёкся. — Ладно, простите. Давайте вернёмся к обследованию. Похоже, я что-то перепутал.
Всё, достаточно.
— Успокойтесь, Роман Викторович, — спокойным тоном произнёс я. — Это была проверка. Я получил сообщение. Но никаких подробностей мне не сообщили. Поэтому я жду, что вы расскажете мне чуть больше, чем тот, кто попросил вам помочь.
— Ох… — с облегчением выдохнул Севастьянов. — Вы меня напугали, Павел Андреевич. Видите ли, в чём дело, я сам стеснён данными обещаниями. Рассказать об авторе письма я не имею права. Я лишь хочу сказать, что не требую от вас ничего противозаконного.
— Подождите, Роман Викторович, — остановил его тираду я. — Во-первых, я работаю лекарем не ради того, чтобы собирать материальные «благодарности». Во-вторых, я вас ещё даже не осмотрел. Точно смогу сказать своё решение только после того, как вы расскажете о своём самочувствии.
Вообще «анализ» за время общения с Севастьяновым ни разу не активировался без моего ведома. Значит, заболевание у него не такое уж и серьёзное.
— С моим самочувствием всё было в порядке до тех пор, пока не начались боли в ноге. Я мог бегать по двадцать километров в день. Мог фехтовать сутками напролёт, практически не уставая. Но в последнее время моя правая нога полностью перестала меня слушаться. Тяжело сидеть, вставать, ходить, стоять, а уж про тренировки и вовсе говорить не стоит.
— Могу я попросить вас подняться и пройтись по моему кабинету? Сможете потерпеть боль буквально полминуты? — спросил я. — Мне нужно посмотреть, как выглядит ваша походка.
— Да, разумеется, без проблем! — закивал он, поднялся со стула и начал расхаживать по моему кабинету.
Не заметить хромоту было сложно. Ботинок Севастьянова постоянно шаркал.