— Пожалуешься на меня психотерапевту, — и все, он снова отворачивается, будто меня нет.
Я злюсь, закипаю, как чайник на плите, и практически начинаю свистеть. С психами отодвигаю стул и слезаю с него, ковыляю к холодильнику, достаю оттуда курицу, швыряю ее на стол.
Бедная, несчастная птичка не заслужила такого обращения, но этот булыжник уже летит вниз с огромной высоты. Его никак не остановить. Спасайся кто может.
Мою тушку, достаю специи и начинаю мариновать. Делаю все одной рукой, вторую держу как бесполезную культяпку.
Достаю форму для запекания и, подняв курицу за ножку, перекладываю туда.
Неплохо было бы задействовать вторую руку. Да, это было бы идеально. И слишком просто.
Именно поэтому я мучаюсь с одной рукой. Пытаюсь взять в руку тяжелую форму, но она не поддается. Шатается во все стороны, и несчастная курица вот-вот съедет на одну сторону и свалится на пол.
Неожиданно позади меня вырастает тень.
— Ну и упрямица ты, — его дыхание щекочет кожу на шее.
Волнует спокойствие внутри меня и тормошит безмятежность.
Мирон задерживается позади буквально на секунду, без стеснения тянет носом воздух, нюхает меня, а после отстраняется так же неожиданно, как и появился.
Разделывает курицу муж сам. Но не потому, что жалеет меня, нет. Это всегда было нашим ритуалом: я готовлю, он режет.
За ужином Мирон пьет виски, а я ряженку, потому что мешать алкоголь с транквилизаторами — ну такое себе удовольствие, конечно. Вот ряженка другое дело.
Не происходит ничего необычного. Уже ставший привычным вечер в компании бывшего мужа. Обожаемый мною теплый пол, благодаря которому я могу не переживать о том, что мои ноги могут замерзнуть, и чуть-чуть поплывшее сознание от дозы, которую я приняла по часам.
— Ты знаешь, кто меня сбил?
Мирон давится куском мяса, начинает кашлять. Хватает виски и выпивает его залпом, пытаясь остановить кашель, но делает только хуже.
— Знаешь. — Я говорю совершенно спокойно, хотя где-то внутри чувствую злость, которую гасят лекарства.