Может, хоть так она меня пропустит?
— Господи, Эвелина Григорьевна, прекратите пороть горячку! Пропустите Соню. Она моя подруга! — слышу, как Деля психует.
Дамочка поджимает губы, превращая их в тонкую линию, и отступает. Натянуто улыбается.
Прохожу внутрь и осматриваю помещение. Люкс, конечно, шикарен. Как и невеста.
На Аделии платье с невероятно пышной юбкой, рукава длинные, вырез на груди очень аккуратный. Все платье инкрустировано камнями. Боюсь представить, что это, вряд ли обыкновенный стеклярус. Аделия блестит, светится и переливается, как елка в новогоднюю ночь.
Ее волосы собраны в тугой пучок, слава богу, макияж очень сдержанный и действительно подходит ей. На специальной вешалке висит фата. Сколько тут? Пара километров? Кажется, ее хватит, чтоб обмотать этот отель. В несколько слоев.
— Все могут быть свободны, — просит Аделия.
— Но вам еще нужно надеть фату, Аделия Виссарионовна! — возмущается церберша.
— Я позову девочек, и они все сделают. А теперь, Эвелина Григорьевна, прошу вас уйти и оставить меня наедине с моей подругой.
Дамочка делает недовольное лицо, но все-таки забирает с собой феечек и уходит сама. Смотрю на Делю и хочется расплакаться. Боже, да она как раритетная ваза, выставленная напоказ!
— Советую не выходить на улицу, — поджимаю губы.
— Почему? — удивляется она.
— Ты так блестишь, что того и гляди тебя украдет стая сорок. Или цыган.
Она быстро моргает, рассматривая меня.
— Плохая шутка, да? — кривлюсь.
Ну ты и дура, Сонька!
Аделия несколько секунд смотрит на меня, а потом начинает хохотать.
Аделия в этом огромном и неповоротливом платье падает на колени, закрывает руками лицо и начинает реветь белугой.
— Как же я ненавижу свою жизнь! — поднимает на меня заплаканные глаза. — Сонь, я бы так хотела, чтобы меня кто-нибудь украл и увез далеко-далеко. Туда, где нет ни тирана отца, ни матери, которая не видит ничего дальше собственного носа, ни жениха, для которого я вообще пустое место.
Деля вытирает белым рукавом глаза, и камни царапают кожу век, оставляя красные следы, но она будто не чувствует этого. Я сажусь рядом с ней на колени и перехватываю ее руки от греха подальше, а невеста продолжает исповедоваться:
— Сонечка, как бы я хотела, чтобы меня любили! Чтобы дышали мной! Как бы я хотела хотя бы раз в жизни, хотя бы ненадолго узнать, каково это — быть любимой.