Их князь поставил в середину,
Чтоб первый приняли напор,-
Надежен в черную годину
Мужицкий кованый топор!
Князь перед русскими полками
Коня с разлета развернул,
Закованными в сталь руками
Под облака сердито ткнул.
«Пусть с немцами нас бог рассудит
Без проволочек тут, на льду,
При нас мечи, и, будь что будет,
Поможем божьему суду!»
Послушаешь – и мороз по коже. И ведь писал свою поэму господин Симонов в тридцать восьмом году, когда не было еще никакой Великой Войны, и только предчувствие грядущей кровавой бойни витало над европейскими полями.
Тут будет реклама 1
И ведь какую способность к предвидению и какое понимание характера русского народа нужно было иметь, чтобы написать эти строки тогда, когда на польско-германской границе не прозвучал еще первый выстрел, не говоря уже о нападении германцев на Большевистскую Россию.
И в самом деле, русский человек, обычно такой добродушный и немного безалаберный, бывает страшен, если его донять. В ту германскую мы ТАК, будто это наш последний бой, не воевали.
Тут будет реклама 2
А следовало. Не было бы тогда ни февраля, ни октября злосчастного семнадцатого года. Правда, как говорит тот же господин Иванов, и царь Николай – тоже далеко не красный император Сталин. Правил бы в те годы его безвременно померший родитель, было бы совсем другое дело. Правда, и германский кайзер Вильгельм с австрийским императором Францем-Иосифом при государе-императоре Александре Третьем тоже сидели бы тихо, как мыши под веником, и никакой Великой войны просто бы не случилось…
Впрочем, и за Смоленском земли, расстилающиеся по обе стороны от железнодорожного пути, выглядели так, будто германец отступил отсюда только вчера.
Тут будет реклама 3
Пепелища, посреди которых торчали печные трубы, народ, ютящийся в землянках. А кому восстанавливать все порушенное, если мужики пали в бою с жестоким врагом или тянут солдатскую лямку за тридевять земель? Правда, в Красной Армии стали поговаривать о демобилизации старших возрастов, но как-то неуверенно, словно осталась еще какая-то недоделанная работа…
И уже здесь, во временном полевом лагере, мы узнали, в чем там было дело.
Тут будет реклама 4
Стало известно, что после участия в параде на седьмое ноября нашу бригаду перебросят на самый-самый Дальний Восток, в район славного города Владивостока.
– Помяните мое слово, господа, – сказал начштаба бригады полковник Игнатенко, – разобравшись с германцем, господин Сталин решил предъявить старые векселя японским макакам. А там совсем все плохо.
