Вот, наверное, все перепугались… Надеюсь, платье не разрезали… Оно красивое… Жаль будет его испортить… Мама отдала за него десять золотых… А ещё ткань… А чулки стоят – две серебряных монеты пара… Они чёрные, с продольными полосками… И такие мягкие…
Почему это мне подумалось про чулки?
Чувства возвращались медленно, и только сейчас я сообразила, что на моём колене лежит чья-то ладонь – от неё было тепло, спокойно, и как-то особенно уютно. Я бы не возражала, если бы ладонь лежала на моём колене и дальше, но она тихонько сдвинулась – чуть выше, ещё выше… Задела атласную подвязку, а потом, помедлив, коснулась обнажённой кожи над краем чулка.
Немного повернув голову и оторвавшись от созерцания потолка, я обнаружила, что лежу на постели, с подложенными под голову, спину и локти подушками, в полумраке незнакомой комнаты – очень кокетливой, с оборочками и приколотыми сухими цветами на закрытых шторах.
Не совсем уверенная, что всё это происходит на самом деле, я наблюдала за этой странной картиной – как мужчина осторожно приподнимает подол моего платья, так что уже показались кружева нижнего белья. Было тихо, я не слышала музыки. Зато слышала тяжёлое и прерывистое дыхание графа. Как будто дрова рубил, бедненький. Его пальцы запутались в кружевах, и рука казалась особенно тёмной на фоне белых оборок.
- Кружева валансьенские, десять серебряных монет за пять ярдов, - произнесла я вполголоса.
Граф резко перевёл взгляд на моё лицо, но рука продолжала лежать там, где я её застала – в совершенно неподобающем для благовоспитанной девицы месте.
При рассеянном свете глаза господина Бранчефорте казались тёмными бездонными провалами, и стало особенно заметно, какие у него чёткие, словно вырезанные из мрамора, черты.
- Подвязки тоже обошлись недёшево, - продолжала я, не делая попытки прикрыться или позвать на помощь.
- При чём тут бантики? – спросил граф, и голос его прозвучал странно глухо, будто издалека.
- Вы так внимательно рассматриваете моё нижнее бельё, что я решила подсказать расценки и сделать небольшую рекламу.