– Не глупи, – ответил он мне, – хоть я и стар, по вашему мнению, но не настолько.
– Прости, – честно признался я, – никогда не умел определять возраст долгоживущих на глаз.
– Оно и видно, – хмыкнул он и объяснил: – Когда началась война, я был еще совсем ребенком и совершенно ничего не помню о тех событиях. Да и мало кто вспомнит. Об этом мало где говорится, – произнес он, – но тех, кто мог бы пережить первые годы войны и рассказать об этом, нет в живых. Поэтому я полностью поддерживаю тебя в твоем стремлении закрепиться в этом секторе и сделать из него непроходимую для вражеских кораблей ловушку.
И немного помолчав, он добавил:
– Вот так-то.
– Понятно, – наконец осознав, в какую большую и глубокую …опу загнало нас провидение, тихо сказал я.
– Угу, как-то так. И поэтому достоверно рассказать тебе о том, что происходило в последние месяцы перед ее началом или первые годы, не сможет никто.
– Значит, будем готовиться к самому худшему, – твердо посмотрел ему в глаза я.
– Ты о чем? – удивился он и вопросительно посмотрел на меня.
– Никто не знает точной даты начала боевых действий тут на территории Фронтира, – серьезно ответил ему я, – а это значит, что они могут начаться уже вчера.
И после этого нашего разговора я практически забыл обо всем. Мне стало все равно, выживу ли я в конечном итоге или нет, но должны были жить мои девочки, мои подопечные, мои друзья. Все те, кто доверил мне свои жизни. И пережить они должны были не один или два года, как я думал первоначально, а гораздо дольше.
И этот шанс появится у них только через восемьдесят лет.
Восемьдесят лет войны на истребление.
* * *Но, как это ни странно, пока никаких причин бить дополнительную тревогу, кроме моих очень уж плохих предчувствий, не было.
Между тем наш сектор наводнили беженцы из соседних систем. И это было хорошо.
Выжить в режиме абсолютной изоляции теми силами, что были у нас, было нереально. Тем более в условиях постоянной войны за выживание и на уничтожение.
Люди к нам стали стекаться со всех близлежащих секторов.