Помимо задравшегося на подмерзшем снегу платья, из-под которого торчали бесформенные, опухшие, обтянутые порванными черными колготками ноги, гендерную принадлежность также выдавало лицо, когда-то миловидное, ныне сильно отекшее женское лицо с огромным фингалом под глазом, почище чем у Милы.
– Вы кто? – требовательно спросил голос, хриплый, пропитой, но все-таки тоже женский. – Вы как тут очутились?
– А вы кто? – спросила Мила.
Вспыхнувший в ней испуг уходил, как накатившая на берег волна, стремительно убегающая обратно в море.
– Я – человек! – гордо, но нетвердо сообщила женщина. Кажется, она была в дымину пьяна.
Как это часто бывает у сильно пьющих людей, определить ее возраст было совершенно невозможно. Не двадцать лет, конечно, но вот тридцать и шестьдесят ей можно было дать с одинаковой вероятностью.
– Это сомнительно, – Мила стремительно повернулась к сказавшему это Савелию, потому что не узнала его голос. Он был низкий, глухой, наполненный отчаянием и отвращением одновременно. – Зовут тебя… вас как?
Сидящая на грязном снегу женщина молчала, внимательно разглядывая архитектора, как будто на нем расцветали невиданные узоры. На Милу и Игоря она не обращала внимания, как будто их тут и не было, а вот Савелий явно вызвал ее живейший интерес. Впрочем, Мила ее понимала.
– А ты не сумлевайся, – наконец глубокомысленно сказала женщина. – Я, конечно, малость не в форме, в смысле выпимши, но это не мешает мне быть человеком. Я, между прочим, когда-то красивая была, ух. Ты бы меня лет пятнадцать назад встретил, шею бы свернул, вслед смотря. Вот какая я была. А сейчас, вижу, брезгуешь…
– Красавчик, – теперь она обращалась уже к Игорю, которого соизволила заметить, – а ну-ка помоги даме встать.
– Понятия не имеем, сколько вы тут лежите, а времени десять минут восьмого. Утро совсем. Вы правы, нельзя по такой погоде долго на земле лежать. Игорь, помогите ей встать, надо ее домой отвести.