И Родион недовольно пробормотал, отмахиваясь локтем:
– Не стой над душой, а то перекрещу…
Потом он услышал, как рядом, за тонкой кирпичной перегородкой, вполне дружелюбно беседуют, смеясь, Лика и Соня, мельком порадовался, что у них все наладилось, успели и познакомиться, и помириться, но время поджимало, и он не стал отвлекаться, вмешиваться в разговор своих женщин, разбрасывал хлам, скрывавший тайник, – а там женские голоса отдалились, растворились в царапаньи и шуршаньи крохотного народца.
– Думаете, я не знаю, кто вы? – широко усмехнувшись, спросил Родион.
В два счета сковырнув стамеской фальшивые днища канистр, высыпал пачки денег на плотно убитую землю под ногами, стал аккуратно поднимать по одной, отряхивать от пыли, укладывать в принесенную с собой объемистую сумку, кирпичик к кирпичику, словно каменщик, трудолюбиво возводивший стену меж прошлым и будущим. Сам подивился, как много набралось, сколько было добыто трудами в поте лица. Уложил сверху мешочки с драгоценностями и золотыми червонцами.
Сумбурчики одобрительно перешептывались. Чтобы сделать им приятное за моральную поддержку, Родион звучно продекламировал Киплинга, «О пропавших без вести»:
– …и снова можно будет жизнь начать,Когда тебя заочно погребут.Мы снова сможем девочек любить,Могилы наши зарастут травой,А траурные марши, так и быть,Наш старый грех покроют с головой…Благодарные слушатели ответили бурными аплодисментами, глуховатыми, ватными рукоплесканиями, сливавшимися с биением упругого шара под черепом.