– У вас нет ни единого шанса, бросьте оружие и выходите!
– Сейчас брошу, – сказал он сквозь зубы.
Не сдвигаясь с места, неестественно выгнув руку за спину, ухватил стоявшую под столом бутылку с ацетоном. Вырвал пробку, вылил содержимое в сумку, чиркнул зажигалкой. Взметнулось бледное пламя, пахнуло жаром, ногой он отшвырнул сумку на середину кухни. Занялось на совесть, горели доллары и рубли, в братском единении пылали президенты и «голый на телеге». Чтобы никто не попользовался кровным, трудами нажитым…
Но страх креп.
Мегафон возобновил свои казенные увещевания. Родион не слушал – он пытался понять, что крылось за услышанными позавчера словами мертвой Лики: «Восемнадцатый день…» Почему-то сейчас именно это было самым важным.
Клубы грязно-серого дыма от горящих денег вытягивало ветерком в разбитое окно.
Тупой удар в левую сторону живота швырнул его на пол, едва Родион стал распрямляться. Выстрела не было слышно. Родион пребольно ударился головой, перед глазами взорвались огромные искры, плечо онемело. Под черепом что-то беззвучно лопнуло, словно бы обдав его с внутренней стороны ливнем нестерпимо горячих капель.
Пополз ногами вперед – «как покойника несут», мелькнуло в сознании – упираясь локтями. Перевалившись на бок в непростреливаемой зоне, рванул левой рукой рубашку на животе. Не было ни крови, ни боли – наискось от пупка зияла аккуратненькая дырочка с припухшими чуточку темно-бордовыми краями. Глубоко вдохнул несколько раз – нет, ни малейшей боли…
Сумка догорела, превратившись в бесформенный ком цвета сигаретного пепла.
А боль все не приходила. Он лежал, ошеломленно разглядывая живот, вздымавшийся и опадавший в такт тяжкому, свистящему дыханию. Голова казалась пустой внутри.
Стало удивительно легко, спокойно, безопасно. Разгоравшийся на дальних подступах страх незаметно погас.