– Как же ты завтра с такими украшениями…
– Как приятно, милый, что ты о моей репутации заботишься… – Ирина уютно умостила голову у него на животе, как на подушке. – Глупости. Сегодняшний ресторанный анабазис[2] все спишет, я его использую на всю катушку, говорила уже… Завтра все эти клочки будут валяться по той квартире. – Она лениво вытянула ногу и показала большим пальцем на стену. – А грозный повелитель останется в убеждении, что вчера самым хамским образом меня изнасиловал, учинив многочисленные и отвратные непотребства.
Он усмехнулся:
– О женщины, вам имя – вероломство…
– Побывал бы на моем месте, еще не то выдумал бы… Тебе не нравится разве, что у меня будет пара недель относительной свободы, а? Боже мой, Родик, я в тебе разочарована, обольстил изголодавшуюся женщину и намерен порвать безжалостно?
– Значит… – сказал он радостно.
– Ну конечно, значит… – Ирина повернулась, легла с ним рядом, подложив ладони под левую щеку, и одарила таким взглядом, что об опустошенности, похоже, говорить было рано. – Прости меня за цинизм, но в моем положении удачный любовник – роскошь, которой не бросаются. У меня на тебя виды, дон Сезар.
– Нет, – сказал он честно. – Лишь бы в дальнейшем возле нас твои денежки не маячили…
– Принято. Только рубашку я тебе непременно подарю – все пуговицы оборвала, свинюшка изголодавшаяся, неудобно даже. Тебе же дома что-то врать придется…
– Ерунда, – сказал он беззаботно. – Скажу, в драку попал, пуговицы по старому русскому обычаю и оборвали…
– Поверит?
– Должна.
Иные женщины после долгой и бурной близости теряют все обаяние, оборачиваясь раскосмаченными ведьмами.
– Хоть бы пристукнул кто-нибудь мое пьяное сокровище… – мечтательно сказала Ирина.
– Шутишь?
– Ни капельки. – Она повернула к Родиону решительное, чуть злое лицо. Видно было, что хмель почти выветрился.