С бокалом в руке он сидел на садовых качелях и выглядел отвратительно: под глазами круги, волосы собраны на макушке странной загогулиной, закрепленной отодранной от какого-то куста веточкой с поникшими листиками. Измятая рубашка, в которой он красовался вчера вечером, была расстегнута до пупа, в вырезе мелькала бледная грудь и тонкие ключицы.
На придвинутом к качелям столике теснилась батарея пустых винных бутылок, тарелка с надкусанными клубничинами, и в этом бардаке стоял горшок с кактусом, накануне политым любовным зельем.
– Ох, милая Агнесс почтила нас своим присутствием, – сощурил покрасневшие глаза инкуб. Я стояла на приличном расстоянии, но все равно почувствовала облако ядреного перегара, окружающее выпивоху. Неудивительно, что у кактуса начал печально увядать цветок.
– Ты сегодня вообще спать ложился?"
"– Еще не успел, но Изольде пора отдохнуть. Моя девочка совершенно вымоталась.
Похоже, оставшись на ночь без компании, инкуб притащил в замок одну из столичных штучек, предпочитающих на обед живых крапчатых Йориков, но планы изменились, и свидание в оранжерее переросло в тихую пьянку.
– А где Изольда? – уточнила я, ровным счетом никого не обнаружив.
– Что значит где? – не понял Хэллрой. – Вот же она, моя красавица!
Он потянулся и взял со стола цветочный горшок.
Наверное, стоило указать бедняге, что возлюбленная вообще-то кактус, но в ошеломлении я оказалась способной лишь спросить:
– С чего ты решил, что он дама?
– Посмотри внимательнее, странная девица! Не видишь изящный, грациозный цветок?
От большой любви он прижал горшок к животу.
– Хэллрой, не хочу расстраивать, но твоя Изольда – азрийский кактус!
– И что? – фыркнул он. – Это не делает ее хуже светлой чародейки.
– Я не о том. Ты мне вчера сказал, что азрийские кактусы выстреливают иголками, – напомнила я.
– Ты просто не знаешь, что такое страстные объятия, маленькая девственница, – фыркнул Хэллрой. – Они стоят любой боли.