Если она не захочет вернуться, ее можно оставить в деревне – старая Савэтэ будет кормить ее жидкой пережеванной пищей, и ребенок будет жив, а когда настанет срок, она просто заберет ее из этого тела. Она умеет это, и справится еще не раз.
Душа не говорила с ним, и он все глубже искал ее в складках времени. Она боролась со сном, но у нее было тело, она была в здоровом и сильном теле.
Шаман вышел и пригласил Бернарда – просто махнул рукой. Тот встал с бревна, на котором сидел вот уже четыре часа к ряду, стараясь молча говорить с Элизой, словно она рядом, словно слышит его.
Он вошел внутрь, и сразу вдохнул густой, тягучий туман. Он пах болотом, когда осенью часть верхнего слоя – свежего, павшего за лето, начинает гнить – сладко и тошнотворно одновременно. Тот дал ему трубку – длинная полая трубка, с небольшой выемкой, похожей на ложку. Там то и тлела эта трава, но приглядевшись, он увидел там несколько прозрачных камней, похожих на соль.
Судя по движениям шамана, он хотел, чтобы Бернард затянулся этим дымом.
Его веки тяжелели, и как только глаза закрылись перестало существовать все, что окружало его: запахи, цвета, дым, боль от возможной потери.
– Элиза, – выдавил он из себя, но голоса своего не услышал.
– Мой ребенок, Бернард, мой ребенок, прошу тебя, прости меня, прости, – услышал он шепот.
– Элизабет, ребенок жив, он цел, вернись к нам, прошу тебя, вернись, попробуй, я протяну тебе руку, а ты держи ее, и мы вместе вернемся в наш дом, и родим наше дитя.
– Бернард… – голос становился тягучим и сонным, словно человек боролся со сном.
– Слушай, слушай меня, вернись, я клянусь тебе, что и здесь мы будем в безопасности, и я подарю тебе столько лет жизни, что все удивятся, – снова неслышно сказал он, понимая, что Элиза все дальше и дальше. И тогда он закричал что есть мочи: – Я умру, если ты не вернешься, ты поняла? Я умру рядом с тобой.