– Такое ощущение, что она живая, – сказал Дорошин, вглядываясь в притягивающее к себе взгляд изображение. – Спасибо, Елена, что вы мне это показали.
– Всегда, пожалуйста. – Елена вдруг озорно засмеялась, и Дорошин подумал, что она даже сейчас покажет ему язык, но явно сдержалась. Он отметил, что на ней снова были отлично сидящие джинсы и тонкий свитерок, другой, не тот, что в поезде, который очень ей шел, гораздо больше привычных бесформенных юбок и кофт.
– Дед разрешил надеть джинсы?
– Ну, у нас же что-то типа субботника, связанного с переездом, поэтому можно, – снова засмеялась она.
Они спустились в подсобное помещение, где не было никого, кроме собиравшего какие-то ящики Ильдара Газаева, забрали нужные коробки, донесли их до машины и погрузили в багажник.
– Не новая у вас машина, как я погляжу, – заметила Елена, забираясь на переднее сиденье дорошинского «Хендая», действительно немолодого, но верного и резвого."
"– Да я ж, как и вы, на государственной службе. Хоть моя и лучше оплачивается, но все-таки в олигархи мне попасть не светит.
– Да, я тоже об этом думала. Потребительское отношение к жизни – страшная вещь. Она выжигает душу настолько, что вместо человека остается только его пустая оболочка.
– И на что? – заинтересованно спросил Дорошин. – Вот, верите, я бы не смог поделить десять миллионов долларов. Не соотносится эта сумма с моей повседневной жизнью. Ну, дом бы отремонтировал и благоустроил. Это максимум пять-шесть миллионов рублей, не больше.
– На счет в швейцарском банке. Чтобы жить на проценты.
– Мечтаете стать бездельником-рантье?
– Ну почему же сразу бездельником? Я бы продолжала работать искусствоведом. Я люблю эту работу, мне она нравится, но платят за нее такие гроши, что иногда даже стыдно становится за государство.