Он ехал по вечерним, засыпанным снегом улицам и думал о том, что впервые за долгое время в его жизни все хорошо. Непонятки с жильем, так это ерунда. Он купит кольцо, сделает Елене предложение, вернее, нет, попросит ее руки у Федора Ивановича, чтобы все было правильно, а потом переедет к ним жить. Дом он, конечно, доведет до ума, чтобы оставить наследство детям. Его детям, которые обязательно родятся у них с Еленой. Или они сами через двадцать лет выйдут на пенсию и переедут в этот дом, оставив детям квартиру.
Отчего-то Дорошин был уверен, что Елена ужасно понравилась бы его маме и бабушке. Да и отцу с дедом тоже. Его предыдущую жену они не любили. Терпели, соблюдали вежливость, но не любили. Она как была, так и осталась для них чужой. А вот Елена стала бы своей, это уж точно.
Съехав с широкой дороги на узкую улочку, ведущую к дому, Дорошин поехал медленнее, чтобы не застрять в наваленных сбоку сугробах.
Он ожидал глухого удара, после которого и наступит это самое небытие, но его не последовало. Дорошин с опаской открыл глаза и обнаружил, что смертоносная машина остановилась буквально в паре сантиметров от его. Из нее выскочил невысокий, плюгавый даже, мужичонка, сплюнул себе под ноги, размотал пушистый шарф, элегантно намотанный вокруг ворота дорогой, тонкой выделки дубленки.
Виктор попытался открыть дверь, но она, упершись в сугроб, не давала ему тоже вылезти наружу. Плюнув, он перелез через пассажирское сиденье и выкарабкался на волю, полной грудью вдохнув морозный воздух. Счастливое избавление от смерти или увечья, которые казались неминуемыми, заставляло мелко и противно подрагивать ноги, хотя полковник Дорошин никогда не был трусом.