В последнее время он их не то чтобы позабросил, но относился без особого служебного рвения. Виктор знал за собой такую черту – увлекаясь чем-то одним, он отдавался этому, новому для него, делу со всем жаром, но как только первоначальный интерес угасал, превращая предпринимаемые действия в рутину, тух и сам Дорошин. Нет, он всегда доводил любое начатое дело до конца, работая скрупулезно и внимательно, не упуская из виду ни одной мелочи, но без души, по необходимости.
Сейчас все его мысли занимала пропажа картин из музея.
До завтрашнего отъезда он должен был еще встретиться с Аленой Богдановой, неожиданно заделавшейся модницей, щеголяющей в дорогих одежках. На ней он, недолго думая, опробовал ту схему, которую не удалось воплотить в жизнь с Золотаревой – вызвал ее повесткой к себе в отдел, чтобы нагнать положенной жути, заставив быть откровеннее.
– Здравствуйте, Алена, – задушевно сказал Дорошин, играя в извечную полицейскую игру. – Располагайтесь. Давайте я приму у вас вашу шубку, у меня в кабинете довольно тепло.
В ответ на его предложение младший научный сотрудник отдела хранения икон вцепилась в свои меха так крепко, как будто боялась, что их у нее отберут, и отчаянно замотала головой. Затравленно озираясь, она подошла к стоящему перед дорошинским столом стулу, все-таки скинула шубку, села на самый краешек и прижала пушистый ком к себе.
– Я ничего не знаю, – умоляющим тоном сказала она и заискивающе посмотрела на Дорошина, – честное слово, я рассказала уже все, что знала.