А через год они решили повторить попытку, и мама уже с ними пошла, и они погибли. А я и Габи остались с дедом. Вот такая история.
– Грустная история.
– Наверное, грустная. Но я никогда не страдала от того, что расту без родителей. Я же их не помнила совсем. Дед заменял мне всю родню, и с ним всегда было так потрясающе интересно, что мое детство было гораздо насыщеннее, чем у одноклассников. Он меня возил в музеи в Москву и в Питер. Мы много путешествовали по России. И в Казани были, и на Байкал ездили, и даже на Камчатку летали.
– А ваш дед кем работал?
– Хотите знать, откуда у нас деньги на путешествия? Что ж, вы – сыщик, привычка – вторая натура.
– Сколько же ему лет? – Дорошину отчего-то заранее нравился неведомый ему старик.
– Восемьдесят шесть. Нет, он крепкий у меня. Не болеет ничем. Зарядку делает каждый день, ледяной водой обливается, таблеток никаких не пьет, давление у него как у космонавта. Сейчас зимой каждый день десять километров по реке на лыжах проходит. Дед удивительный. Никогда не курил, зато каждый день в обед обязательно выпивает рюмку водки, а за ужином – стакан красного сухого вина.
Дорошин представлял. Таких людей, как Федор Иванович Золотарев, в нынешние времена уже не делали. Это была старая школа, уходящая натура, как говорят художники, и уход этот был катастрофой для ныне живущих молодых поколений, хотя те, похоже, этого даже не осознавали.
На таких людях, как профессор Золотарев, держался огромный пласт российской культуры.