— Пошел! Или в полицию позвоню! Думаешь, не смогу тебя опять засадить?
— Не переоценивай себя, Карина Михайловна, — отвечает он тихо, — это раньше у тебя был ебарь в погонах, а теперь ты никто, училка стремная. Мать-одиночка. Никому нахуй не нужна.
— Проверим?
Самое жуткое, что он прав полностью, но я блефую. А что еще остается?"
"— Проверяй, прокурорша… Хотя, какая ты, к хуям, прокурорша? Училка сельская. Кстати, как тебя взяли вообще? Бывших проституток не берут же, вроде?
— Горелый, уходи, а? — я неожиданно выдыхаюсь.
— Давай, я поржу, — кивает Горелый, — а, заодно, подкину в этот ваш… Как его там? Департамент? Министерство? Кто там вас, училок, надзирает, чтоб в купальниках не фоткались? Так вот, туда подкину парочку фактов о прошлом одной сельской училки…
— Давай, вперед, — мне даже разговаривать с ним сил не хватает, откат от пережитого стресса такой сильный, что едва стою, хватаюсь за деревянную столешницу, чтоб не упасть.
Смотрю в темное, жесткое лицо, гадая, как пережить это время, до того момента, как он уйдет.
Он же уйдет? Не пропишется же здесь?
— Или, давай лучше тут парочку историй кину… Говорят, селяне жутко чужой личной жизнью интересуются…
— Горелый, я тебе сказала уже, вперед.
— Сейчас, училка, сейчас… Посмотрю только на тебя. Хуево выглядишь, прям радует взгляд.
— Если такая хуевая, чего лезешь?
— Так мне после отсидки и лошадь — баба.
— Ну и вали в конюшню. Там полно твоих невест.
Он сжимает губы, делает шаг вперед, я подаюсь назад, но дальше некуда. Дальше только стол.
Если он сейчас опять… Я же и отбиться не смогу, сил уже нет, все высосал, сука лагерная…
Горелый протягивает здоровенную лапу, я собираю все силы для боя, но он неожиданно подхватывает со стола рядом со мной круглобокое, красное яблоко и с хрустом впивается в него клыками.
Я завороженно смотрю, как брызжет яблочный сок, перемешиваясь с остатком крови на губах.
Зубы у него, блин… Любой волчара позавидует…
Он стоит так близко, но не трогает. Смотрит, жрет яблоко, с явным удовольствием, а я на него пялюсь.