Господи…
Да что же он за человек? Что в нем такого, что он вызывает в ней столь разные, абсолютно противоречивые чувства? То желание оттолкнуть, то подчиниться, а теперь и не проходящее волнение, которое накрывает с головой и выгоняет прочь все маломальские разумные мысли.
– Что?
– Не прячься от меня. Ты постоянно от меня убегаешь.
Она? Убегает?
Интересно, когда?"
"Так и хотелось сказать, что от тебя, пожалуй, убежишь. Найдешь везде.
– Это тебе так кажется.
Чтобы подтвердить свои слова действиями, Ника начала раздеваться.
Купальник у неё был довольно открытым. Хорошо, хоть трусики не стринги. Хватит и бюста.
Пальцы, расстегивающие пуговицы на халатике, словно одеревенели и отказывались слушаться, едва справляясь с поставленной задачей.
Из груди Ники вырвался протяжный стон.
На что Беркут, стоящий за спиной, негромко рассмеялся.
– Златовласка, а ну перестань накручивать себя. Что ты там снова себе напридумывала?
– Ничего.
– Ага, и поэтому вздыхаешь так, как будто тебя ведут на эшафот.
– Меня привели в баню.
– И что?..
Гад за спиной продолжал глумиться.
Как ему объяснить, что для неё странно обнажаться, пусть и до купальника, который смело можно принять за нижнее белье, перед конкретным мужчиной.
– Ничего, – фыркнула Ника, стремительно краснея.
– Ниииикаааа….
Её имя, сказанное с легким придыханием, с ощутимо-сдерживаемым смешком вызвало табун мурашек по коже.
Ника, начиная злиться не то на Егора, не то на себя, развернулась на пятках и… едва не уткнулась носом в обнаженную мужскую грудь.
Когда Беркут успел раздеться? Она ничего не слышала.
Он стоял близко. Очень близко.
От его кожи исходило тепло. И Вероника снова невольно попала под очарование его запаха. Остро. Терпко. Приятно. Самым удивительным было то, что у неё закололи кончики пальцев на руках. Словно она интуитивно сдерживала желание дотронуться ими до кожи Егора. Провести по однодневной щетине, проверить, так ли она колюча. Или, напротив, приятна.