– И, обняв внучку рукой за плечи, усмехнулась: – Ну что, утряслись твои страсти-то, внученька, все ладом устраивается, как тебе и мечталось.
– Ох, лучше я промолчу на всякий случай.
– Вот и молодец, мудреешь. И то верно: нечего попусту о своем хорошем трезвонить, оно любит тихонечко жить, при тебе и близких, – похвалила бабушка. – Ну что, пошли деток кормить.
За двадцать минут, вместе с такими же несчастными «попаданцами», как он, Артем проехал не больше двухсот метров в этой затянувшейся, безнадежной пробке.
Весь Центр стоит наглухо, Третье кольцо еще как-то худо-бедно двигается, Красногорский по навигатору удачно сворачивал несколько раз, объезжая пробки закоулками, и все ж таки попал, не добравшись до дому каких-то пару километров.
Дома семья ждет, а он тут…
От одного этого слова «семья» в груди растекалось тепло.
– Вот всегда ты, Горыч, умудряешься меня обскакать, на любых поворотах. Я, значит, пыхтел десять лет, женился, пацанов делал, а потом растил, а ты гулял себе по бабам тем временем, и раз – муж и отец двоих детей.
Да, в лучшем виде, это точно. В этом Брагин определенно прав.
У Красногорского сердце замирало, а потом начинало так быстро-быстро стучать, и что-то перехватывало в горле от нежности, когда он заходил в детскую и смотрел на спящих детей.
Он любил их так, что, наверное, не мог бы передать никакими словами, это и пережить-то было трудно, не то что давать какие-то определения, он даже побаивался немного силы этого своего чувства и все старался его сдержать, сильно не показывать.
Он бесконечно любил Матюшку, всем сердцем чувствуя его своим родным сыночком, но Симочка…
С Симочкой у Красногорского с первой же их встречи сложились какие-то особенные отношения – она была его ребенком, совершенно и абсолютно, без каких-либо поправок и уточнений – его нежным цветочком, папиной дочуркой, его малышкой.