В голосе Генриха слышалась горечь.
Тут Екатерина снова расплакалась: тяжело было слышать такие пораженческие речи.
– Мне жаль, мне очень жаль… – все повторяла и повторяла она.
– Мне тоже жаль, Кейт: мне жаль вас и себя, и мне жаль свое королевство. Ужасно думать, что с моей кончиной династия Тюдоров прервется. Но я должен обеспечить передачу власти. Вы думаете, мне хочется, чтобы Карл завладел Англией? Скажите мне, есть ли у нас иной выбор?
– Сын Марии может стать наследником.
– Все равно это будет Габсбург на английском троне.
– Да, но с кровью Тюдоров.
– У меня есть сын с кровью Тюдоров, – Генрих, вдруг разозлившись, резко подался назад, – только не ваш, тем более жаль. Ей-богу, я мог бы заставить парламент объявить его законным наследником. Я могу даже получить разрешение у папы и женить его на Марии.
Екатерина остолбенела:
– Люди никогда не признают бастарда своим королем! Как вы могли о таком подумать!
– Я вынужден думать даже о таком! – резко возразил Генрих. – Положение отчаянное.
– Это может привести к гражданской войне, – посчитала своим долгом предупредить Екатерину. – Найдутся те, кто сочтет себя более достойными претендентами на престол, чем ваш бастард.
– Это меньшее из возможных зол. О Кейт, я не способен рассуждать здраво.
– Я сожалею, – повторила Екатерина.
– Это ни к чему. – Он сделал над собой видимое усилие. – Вы тут не виноваты.
Однако последствия оказались такими, как будто она все же была виновата и он ее наказывал. Время от времени Генрих посещал спальню супруги, но не прикасался к ней, а днем вел себя как обычно, изображал прежнего любящего мужа.
И все же Екатерину не покидало ощущение, что нежелание Генриха прикасаться к ней было формой мести за ее материнскую несостоятельность.
Потом ее постигло еще более страшное унижение.