А к тому же осталась почти без средств, лишь с маленькой пенсией. Она раздумывала, не поискать ли ей прибежища в аббатстве Сион и не посвятить ли маленького Реджинальда Церкви. Предложить сына Богу означало бы накопить сокровища в Царствии Небесном, объясняла она. Кроме того, Екатерина понимала, что это освободило бы Маргарет от части затрат на содержание детей. Принцесса плакала от жалости к леди Поул и желала бы иметь средства, чтобы отдать ей, тогда маленький Реджинальд мог бы остаться с матерью. Как ужасно, если им придется расстаться.
Декабрьское небо висело низко, и в комнате было сумрачно даже в разгар дня. Донья Эльвира требовала, чтобы все свечи были зажжены; в такое время она плохо видит, объясняла она, а свет нужен ей, чтобы вышивать. «А скорее, для того, чтобы видеть, не нарушаю ли я каких-нибудь правил», – думала Екатерина. Если солнце проглядывало сквозь облака, она едва не задыхалась в четырех стенах в своей жарко натопленной, переполненной людьми и залитой ослепительным светом комнате.
– Я могла бы с тем же успехом жить в монастыре! – жаловалась Екатерина Марии и Франсиске.
– Аминь, – надув губы, произнесла Мария. – Мы все обречены жить в бедности, послушании и целомудрии!
– Я обрежу волосы и буду носить платок! – пригрозила Франсиска.
Екатерина через силу улыбнулась:
– Из нас вышли бы ужасные монахини!
Но письма доньи Эльвиры их величествам еще ухудшили ситуацию. Когда король пригласил Екатерину в Вестминстерский дворец на празднование Дня Всех Святых, он наказал ей следовать всем правилам, которые она соблюдала у себя дома.
"Приказав подать накидку, Екатерина вышла во двор Дарем-Хауса.