А всё потому, что верят они только в свои «железные корабли», запуская их то туда, то сюда, а Пришествие проглядели.
Есенин обещает наказать маловеров:
Возгремлю я тогда колесами
Солнца и луны, как гром;
Как пожар, размечу волосья
И лицо закрою крылом.
За уши встряхну я горы,
Копьями вытяну ковыль.
Все тыны твои, все заборы
Горстью смету, как пыль…
Чем не апокалипсис! Земля освободится от маловеров:
…Синие забрезжат реки,
Просверлив все преграды глыб.
И заря, опуская веки,
Будет звёздных ловить в них рыб.
Отрывки из поэмы в мае 1918-го были опубликованы в газете «Знамя труда»; затем, целиком, она была напечатана в журнале «Наш путь».
Поэму много ругали, но дальше всех пошёл Иван Алексеевич Бунин.
«Я обещаю вам Инонию!» — передразнивал он Есенина и резюмировал: «…ничего ты, братец, обещать не можешь, ибо у тебя за душой гроша ломаного нет, и поди-ка ты лучше проспись и не дыши на меня своей мессианской самогонкой! А главное, всё-то ты врёшь, холоп, в угоду своему новому барину!»
«Холоп» тут слово ключевое.
"Предполагать в холопах человеческое разумение бессмысленно; всё, что они могут, — подчиняться барину: не одному, так другому.
А потом ещё спрашивают: чего Есенин и его крестьянские сотоварищи по ремеслу так взбеленились?
После смерти Есенина Ходасевич напишет: «По-видимому, Есенин даже считал себя христианином. Самое для него ценное, вера в высшее назначение мужицкой Руси, и в самом деле могло ужиться не только с его полуязычеством, полухристианством, но и с христианством подлинным.
Ходасевич не упоминает о старообрядчестве, но след берёт верный.
Завершает так: «Прекрасно и благородно в Есенине то, что он был бесконечно правдив в своём творчестве и пред своей совестью и во всём доходил до конца…»
По Ходасевичу, Есенин заблудился и пошёл не туда, потому что никакой Инонии нет.
А кто не заблудился? Сам Ходасевич? Бунин? И куда они пришли?
Где та сияющая поляна, на которой они остановились, косясь на заплутавшего на своём пути Есенина?
* * *
Накануне родов Райх уехала к родне в Орёл.
Жили они уже по инерции, в силу, с одной стороны, того, что она его любила, а с другой — того, что Есенин ещё не догадался, что разойтись для него станет обычным делом.