Поэма «Сорокоуст» — наиважнейший текст Есенина той поры, самая мрачная из всех его «маленьких поэм», и речь там идёт, ни много ни мало, о крестьянском апокалипсисе.
Рациональных объяснений этот апокалипсис не имеет: вместо жеребят теперь грузы таскают паровозы — разве это плохо?
Но у Есенина смерть приходит к природе вообще, в том числе к природе вещей.
…Оттого-то в сентябрьскую склень
На сухой и холодный суглинок,
Головой размозжась о плетень,
Облилась кровью ягод рябина.
Оттого-то вросла тужиль
В переборы тальянки звонкой
И соломой пропахший мужик
Захлебнулся лихой самогонкой.
Причин он ещё не знает до конца, но предчувствует ужасную беду. Нет места в этом мире ни рябине, ни мужику.
Начинается поэма с отборной брани:
Трубит, трубит погибельный рог!
Как же быть, как же быть теперь нам
На измызганных ляжках дорог?
Вы, любители песенных блох,
Не хотите ль пососать у мерина?..
Мерин проиграл соревнование с «железным гостем» — надо ж его как-то утешить.
Есенин обращается к читателю, будто находясь уже на той, смертной стороне, где не ведающий о своей погибели жеребёнок ещё играет, где мы все собрались — мерин, рябина, мужик; «погибельный рог» трубит нам скорую гибель — и что мы можем сказать вам?
Только это!
Когда в Политехническом прозвучали эти первые строки, публика взбунтовалась, раздались крики, часть зала отказалась слушать поэму.
Есенин стоял на сцене, на столе — так лучше было видно, — не уходя, но и ничего не говоря.
Брюсов смотрел на него из-за кафедры.
Шум не прекращался.
Тогда на сцене появился Вадим Шершеневич, обладавший мощнейшим голосом, и прокричал:
— Я стащу всякого, кто заберётся на этот стол, пока Есенин не дочитает! Есенин будет читать!
И ведь послушались.
* * *
При том образе жизни, что был избран имажинистами, остаётся удивляться, как они вообще умудрялись долгое время существовать параллельно пенитенциарной и репрессивной системе, с ней не пересекаясь.
Им до поры везло.