Есенин: Обещая встречу впереди

И что же считает важным сообщить Есенин? Цитируем Поршнева: «…начинает свою речь как бы конфузясь, не находя нужных слов, но чувствуется, что уже есть привычка к вниманию слушателей и публичным выступлениям. От биографии уклонился. Начал туманно выяснять мотивы творчества, перешёл на защиту имажинизма и задор по адресу противников…»

Имажинизм будем защищать, а его противников бить — вот позиция Есенина.

В те же дни начала 1921-го Есенин общается с историком русской поэзии Иваном Розановым и в числе прочего сообщает ему: «Многие думают, что я совсем не имажинист, но это неправда: с самых первых шагов самостоятельности я чутьём стремился к тому, что нашёл более или менее осознанным в имажинизме».

Далее Есенин сетует, что помимо «приёма», «внешности» есть ещё «поэтическое мироощущение», которого у Шершеневича нет, а у Мариенгофа «долго не было», но теперь есть. Что, кстати говоря, верно, потому что под явным воздействием Есенина у Мариенгофа постепенно начнётся русофильский период в поэзии.

Постоянная апелляция к словам Есенина, сказанным в 1920 году, исключает многочисленные высказывания об имажинизме, случившиеся позже.

Скажем, в 1921 году Есенин и Мариенгоф напишут совместный поэтический манифест, объявляя текущее поэтическое время «эпохой Есенина и Мариенгофа». В том же 1921-м Есенин подписывает Шершеневичу фотографию: «Россия не забудет нас — трёх Великих скандалистов».

Все минусы собратьев своих Есенин отлично знал.

Но и о плюсах знал не хуже.

С имажинистами он работал в равной степени и на притяжении к ним, и на отталкивании от них.

В любом случае — это работа в одной банде, в братстве.

* * *

Или ещё другой часто мелькающий и тоже весьма вздорный довод: Есенин был больше Мариенгофа и Шершеневича.

Но Есенин был больше едва ли не всех современников, кроме двух-трёх, с которыми стал вровень, — и что теперь?

Давайте продолжим: Маяковский был больше Каменского, Кручёных и Бенедикта Лившица — всех своих собратьев по футуризму.

Блок был больше Балтрушайтиса и значимее Белого.

С Блоком несопоставимы ни Бальмонт, ни Брюсов.

Пушкин был вообще больше всех.

И что — это может быть каким-то доводом в серьёзном разговоре о поэтической школе, о поколении, о плеяде?

Есенин больше Карпова, Ширяевца, Клычкова и Орешина — и какой вывод нужно сделать? Тот, что перечисленным теперь нет места?

Но место им есть: это последние крестьянские поэты России, наиважнейшие имена.

Вот только Карпов и Орешин, пожалуй, ничем не обогатили Есенина.