Кусиков был напудренный и с подкрашенными губами.
Дункан — с волосами, крашенными в красный цвет, в греческой тунике с глубоким декольте и в лиловом шарфе.
Есенин — в светлом твидовом, в клетку, костюме, малиновом галстуке и светлых гетрах.
Вид у Есенина был совершенно победительный. Кусиков не без успеха изображал его телохранителя. Дункан, как было подмечено кем-то из мемуаристов, шла уверенной и лёгкой походкой женщины, которая входила и не в такие залы.
Из числа знаменитостей присутствовали: всё тот же Алексеев, писатели Алексей Ремизов, Иван Соколов-Микитов, Евгений Лундберг, Илья Эренбург.
Кто-то из числа эмигрантов вдруг, глядя на Айседору, воскликнул по-французски:
— Да здравствует Интернационал!
Она оказалась готова к этому предложению и в ту же секунду ответила:
— Chantons la! — что означало: «Споём!»
Едва успели войти: а уже скандал. Всё, как Есенин любил.
Айседора запела, кто-то подхватил — далеко не все эмигранты были антисоветчиками.
Другие, в том числе из бывших белогвардейцев, тут же взбеленились и засвистели, затопали.
Есенин, сначала пытавшийся подпевать, — слов толком не знал, — вскочил на стул и заорал:
— Думаете меня пересвистеть? — И оглушительно свистнул в четыре пальца. — Лучше нас свистеть никто не умеет. Свистну — и вам конец, — и снова засвистел.
Самый наглый из бывших рванулся было к Есенину, но на пути стоял Кусиков, уверенно и твёрдо.
— Драка? — предложил белогвардеец.
— Убери руки, — отчеканил Кусиков. — Застрелю, как щенка.
И ведь убрал руки-то, подействовало.
Это — зрелище: Айседора поёт, Есенин свистит, Кусиков стоит на месте, как заядлый дуэлянт, — давало о себе знать драгунское прошлое. Поэт Минский щурился, как кот, самим своим видом пытаясь утихомирить буйствующих. Эренбург смотрел на происходящее расширенными глазами.
Есенин перешагнул со стула на мраморный стол и вдруг начал декламировать стихи. Он лучше всех знал, что делать.
Читал, как всегда, с необычайной силой и яростным артистизмом.
Те самые, про мальчишку, который с разбитым носом возвращался домой и говорил маме: «Ничего!»
Для создавшейся ситуации — идеальные стихи.
Все притихли. Слушали.
Каждое слово было понятно и достигало всякого сердца.
Когда он закончил читать, раздались бешеные аплодисменты.
Хлопали в том числе и те, кто только что пытался его сбить с ног.
* * *
И — пошла гулять рванина.
Рязанскому мальчику, раз уж попал сюда, захотелось повидать всё.
Есенин возжелал посетить клуб для гомосексуалистов.