Молодая имажинистская поросль смотрела на Есенина, как на небожителя, и он не мог уронить лицо — да особенно и не играл.
К месту выступления Есенин явился с часовым опозданием и, как показалось организаторам выступления, в совершенно непотребном виде.
Зал битком, люди волнуются.
Есенина начали отпаивать сельтерской.
Не очень спеша, он умылся, причесался и приобрёл человеческий вид.
Вышел на сцену и, гримасничая, словно от боли, начал заявленную в афише лекцию «О мерзости и прочем в литературе».
Сказал, что в революцию первыми пришли двое — он и Блок.
Можно было больше ничего и не говорить, но он попытался что-то объяснить.
Терял мысль, что-то вспоминал, снова бросал.
Он хотел сказать: никто не имеет права трогать меня. Я — первый поэт революции, я и Блок; я — главный поэт в России после смерти Блока. А все открывающие на меня рот — никто.
Но это было бы слишком прямолинейно, и он бродил за своей ломкой мыслью то туда, то сюда.
И ему, и публике всё это быстро надоело.
Поначалу сбивался, забывал то конец, то начало стихотворения; публика смеялась, пшикала и посвистывала, человек пять в раздражении ушли. Но, минута за минутой, Есенин собрался — и всё изменилось.
С опозданием пришёл на вечер Володя Чернявский — ближайший друг из давнего прошлого, крёстный отец есенинской дочки Тани.
Он застал финал первой части концерта.
Чернявский вспоминает:
«Его упрямые жесты рукой, держащей погасшую папироску, знакомые, резкие, завершающие движения его золотой головы ни на минуту не казались актёрскими, но придавали ему вид воистину поющего, осеннего поэта.
Необыкновенно хорошо прочёл он свои „Годы молодые…“: от прежнего молодецкого размаха первых выкриков особенной нежной скорбью притушились последние строки:
…„Эх, ты, златоглавый!..
Отравил ты сам себя горькою отравой!
Мы не знаем, твой конец близок ли, далёк ли.
Синие твои глаза… в ка-ба-ках… промокли!“
На этом, угловато махнув рукой, он сошёл со скамьи и, не глядя на публику, быстро прикурил от чьей-то папиросы.
Объявили перерыв."
"Чернявский продолжает:
«В артистическую комнату ломились многие, меня долго не пускали, грубо отказываясь сказать обо мне Есенину. Его охраняли, как знаменитого артиста. Недавнее настроение скандала ещё висело в воздухе.