В Ленинграде многие удивились: куда так скоро?
Объяснение было самое банальное: Приблудный назанимал денег, Есенин должен был вернуть всё с гонорара, но отдавать оказалось нечем.
Более того, и в Москве денег взять было негде.
Одно спасение — Берзинь.
Есенин уже ехал в поезде, а она, думая, что он ещё в Ленинграде, в очередной раз писала ему:
«До Москвы доходят слухи, что пьёте и что разбились!!! Не знаю, насколько верно то и другое.
Черкните пару строк. Очень хочу видеть, хоть не самого, а только почерк.
Если написать трудно или не хочется, то не принуждайте себя к этому. В Москве всё по-старому. Все сплетничают, пьют, влюбляются и т. д.
Я никого не люблю, живу смиренной вдовицей…
Ну, целую Ваш загривок».
Конечно же, это письмо любящей и с тёплой улыбкой тоскующей женщины, знающей, что ждать ей нечего…
Есенин с Эрлихом сразу бросились к ней: Аня должна была что-то придумать, спасти.
Первым делом Есенин прочёл ей «Песнь о великом походе».
Берзинь всплеснула руками: надо публиковать поэму в «Октябре»!
(Подумала: уроки Вардина не прошли даром! Вот блистательный результат!)
О том, что поэма продана в «Звезду», Есенин ей сообщать не стал.
Продавать поэму сразу в два журнала было совершенно недопустимо, но жить ему было совсем не на что.
По сути, он совершил подлог.
Дополнительные краски этой истории придаёт тот факт, что Есенин до сих пор считался человеком Воронского и безусловно дорожил отношениями с «Красной новью».
Передавая поэму в «Октябрь», Есенин не просто вводил в заблуждение сразу две крупнейшие редакции, но и ставил свои отношения с Воронским на грань разрыва.
А-а-а, ну и… чёрт с ним, — решил Есенин, — и ответил Берзинь: да, отдаю, пусть публикуют, но гонорар сразу.
Нужен был только текст; читал Есенин по памяти, а рукопись осталась у Майского.
Надо было срочно записать.
Эрлих, обладавший уникальной памятью, сел за стол и тут же, пока Сергей и Аня болтали и выходили покурить, записал поэму, не сделав ни одной ошибки.
Она была в его голове целиком.
* * *
В Москве Есенин тут же помирился с Приблудным, но ботинки у него всё равно из принципа не взял — так и ходил в шлёпанцах, к удивлению прохожих.
Первым делом устроил скандал с писателями в ресторане Дома Герцена. Ему запретили вход на месяц.