Надо было дать ему понять, что всё это было ненужным, случайным и есть только он, он, он, ничего и никого кроме него.
Вскоре, письмом, он объяснится с ней подробнее: «…сейчас берегитесь меня обидеть. Если у меня к женщине есть страсть, то я сумасшедший. Я всё равно буду ревновать. Вы не знаете, что это такое. Вы пойдёте на службу, а я не поверю. Я вообще могу тогда отпускать Вас от себя, а если мне покажется, то бить буду. Я сам боюсь этого, не хочу, но знаю, что буду бить».
…Доделывал то, что слабый его отец ни разу, никогда в жизни не сделал!
Таская за волосы Изадору, пугая приступами бешенства то Зину, то Галю, выказывал то, чего отец не совершил когда-то.
А вообще катитесь все к чёрту, а я — назад в Персию.
Все начинания Есенин в очередной раз забросил.
Ни один из дюжины когда-либо задуманных Есениным проектов — от журналов до литературных объединений — никогда не был воплощён в жизнь. Кроме тех — да, — что с имажинистами.
26 марта Есенин устраивает на квартире у Бениславской прощальную вечеринку по случаю отъезда в Баку.
Троих баянистов пригласил.
Все трое были мастера — играли так, что захватывало дух.
Компанию подобрал, чтобы под стать музыке была.
Галя, само собой. Но и Берзинь. Эти друг с другом вполне сходились, потому что обе жили вне его и делить им было нечего.
Разве что у Гали была смертная тоска, а у Анны Абрамовны — совсем не было, она давно приспособилась любить Есенина на расстоянии, женскую душу в это не вкладывая, а только человеческое чувство.
Софья Толстая и… Пильняк.
Вася Наседкин — теперь он всегда рядом. Катя Есенина при нём.
Мария Шкапская.
Заходили и приходили ещё всякие, но мельком — они ломали всю эту то ли трагедию, то ли комедию; мешали.
Есенин выпивал с приходящими и снова веселился, наблюдая.
Иногда, пока ещё был в силах, начинал танцевать.
Софья смотрела на него, едва сдерживая восторг: он так плясал, так плясал — как полубог, как бог, и испитое лицо становилось невыразимо красивым.
Напляшется — и головой к ней на колени, и лежит, смотрит снизу.
(Потом напишет Марии Шкапской — как будто та сама не видела всего: «…и так всю ночь. Но ни разу ни одного нехорошего жеста, ни одного поцелуя. А ведь пьяный и желающий».)
Пильняк смотрел на всё это и даже слышал, когда баяны на миг стихали, что там ей Сергей говорил… Хотя это не столько по его губам, сколько по её лицу можно было прочесть.