Есенин: Обещая встречу впереди

Только константиновский знакомый, соученик Есенина Сергей Соколов запишет: «…было немного странно смотреть на этого до глубины души русского человека, шагающего в модном заграничном костюме по пыльной деревенской дороге».

Быть может, Есенин так пытался вернуть себе уважение земляков?

Словно говоря: я именно тот, о котором вы все слышали. Мальчишка, который выбрался из местной среды, долетел до самой Америки и вернулся обратно, чтобы у всех на глазах пройтись нарядным по большаку. А тот, что недавно в женском платье и в сандалиях плясал, — не я.

И ещё, милые, милые крестьяне, я понял, что я другой, не такой, как вы. Так что можете не посмеиваться в окошко над моим заграничным костюмом.

В тот заезд Есенин сочинил два прекрасных стихотворения, где обо всём сказано просто и беспощадно.

Первое: «Каждый труд благослови удача…»

…Коростели свищут… коростели.

Потому так и светлы всегда

Те, что в жизни сердцем опростели

Под весёлой ношею труда…

Они опростели — и на сенокосе, и в рыбачьей артели, — а он нет.

Он уже не растворялся среди них. Раньше, может, смог бы, в позапрошлой жизни. В этой — нет.

…Только я забыл, что я крестьянин,

И теперь рассказываю сам,

Соглядатай праздный, я ль не странен

Дорогим мне пашням и лесам…

Он же буквально цитирует Соколова с его замечанием о странном человеке в европейском костюме. «Соглядатаем» себя назвал. Чужаком.

А дальше ещё страшнее:

…Словно жаль кому-то и кого-то,

Словно кто-то к родине отвык,

И с того, поднявшись над болотом,

В душу плачут чибис и кулик.

Есенин беспощадно ломает грамматику («к родине отвык», «в душу плачут») — и тем самым достигает какого-то болезненного, пронзительного, точнейшего эффекта.

Ладно бы ещё, как в прошлых стихах, чуждыми казались ему деревенские комсомольцы, поющие агитки Бедного Демьяна, — это полбеды! Он с пашнями и лесами уже не чувствует родства: они ль его отринули, сам ли он отвык, — но всё есть, как оно есть.

Смертная тоска на сердце.

Та же тема развивается в следующем стихотворении «Видно, так заведено навеки…».

Оно — о Софье Толстой и о том кольце, которое вынул ему попугай.

Как в бреду, Есенину мнится, что Толстая это кольцо уже передарила кому-то, другому мужчине.

…Может быть, целуясь до рассвета,

Он тебя расспрашивает сам,

Как смешного, глупого поэта

Привела ты к чувственным стихам.

Ну и что ж! Пройдёт и эта рана.

Только горько видеть жизни край."

"В первый раз такого хулигана

Обманул проклятый попугай.