Я не знаю, что будет дальше, но точно знаю, что с каждым моим движением сейчас стирается все прошлое: память, события, лица…"
"Мне не нужны чужие лица. Мне нужно только одно: родное. То, что сейчас передо мной. Я хочу целовать ее, хочу постоянно ощущать гладкость ее кожи губами, влажность ее рта, свежий аромат от волос, ловить языком бешено бьющуюся жилку на виске, сходить с ума от того, как мягко и нежно стонет моя женщина, как отдается, полностью, без остатка, целиком… Это — самое лучшее, что может происходить в жизни.
Захарова влажная, горячая, гибкая, словно кошечка, я закидываю ее ногу себе на плечо, врезаясь в бешеном темпе в податливую мягкость, не позволяя двинуться самостоятельно. Одной ладонью по-прежнему держу ее чуть ниже поясницы, прижимая к себе, так, чтоб до основания в нее, чтоб ни сантиметра между нами, а второй ладонью упираюсь в раму окна у ее головы, немного контролируя свои движения.
Скованная таким образом Захарова не может даже двигаться, просто покорно раскрывается еще шире, приникает к моей шее влажными, нежными губами, бесконтрольно скользя по коже и что-то шепча горячечно и страстно.
Похоже, она намучилась за это время, настрадалась, и теперь только отпустила себя полностью, раскрылась до конца, отдала мне себя без остатка.
И я принимаю все, что она мне отдает, забираю то, что пытается спрятать, все, все забираю!
Все мое теперь! И она тоже моя!
Больше никаких игр, никакой хрени между нами!
Все, Захарова, доигралась!
— Моя, моя, — рычу я, чувствуя, что скоро рвану, как сто тысяч сверхновых, голова кружится, подкатывает где-то внутри предвкушение такого будущего кайфа, что заранее все сжимается, готовясь.
И она стонет, вжимаясь все сильнее и обхватывая меня внутри так сильно и ритмично, что становится понятно, тоже долго не продержится:
— Да… Да… Боже… Да-а-а-а…
Она резко откидывает голову назад, и я едва успеваю поймать ее затылок и не позволить ему соприкоснуться со стеклом.
Накрывает чем-то настолько запредельным, что даже на ногах стоять тяжело. Хорошо, что Захарова зафиксирована и сидит на подоконнике. Я наваливаюсь на нее, распластывая по стеклу и делая последние, самые жесткие, самые сладкие движения, освобождая себя от накопившегося ужаса, заменяя его длительным, безумным кайфом.