Марина вскочила на ноги, едва не опрокинув стол, и выбежала из кафе на улицу, завернув за какой-то угол, прислонилась к стене и заплакала. Ничего не могло причинить ей такой боли, как вот это безразличное ""можешь делать все, что хочешь"", сказанное Егором. Но, собственно, чего она хотела после всего, что произошло за все то время, что они были вместе и не вместе? И все же его слова задели за живое, обидели… Она знала, что искать ее сейчас муж не пойдет – понимает, что ничем хорошим это не закончится, а потому нашла ближайшую скамью, села, затолкав руки в рукава поглубже, чтоб не мерзли, и так просидела довольно долго.
Она вернулась домой поздно, уже было совсем темно, и Малыш недовольно бросил, не повернувшись даже в ее сторону:
– Ты ведь не в России, дорогая! Здесь по ночам в одиночку не гуляют – опасно.
– Спасибо за заботу, не нуждаюсь! – Коваль вскинула подбородок и ушла в спальню, заперев за собой дверь на замок.
…Утром он пришел к ней, постучал, прося открыть, Марина отомкнула и села к зеркалу, подперев голову кулаками и стараясь сделать вид, что все нормально.
– Детка, собирайся, скоро такси подъедет.
– Хорошо.
Егор подсел к ней, заглядывая через плечо в зеркало и пытаясь поймать взгляд, но она старательно прятала глаза, не хотела разговаривать, выяснять отношения, чтобы предстоящий полет и почти сутки в Москве не превратились в тяжкое испытание. Но у Малыша было другое мнение на этот счет – он устал от ее игры, схватил за плечи, развернул к себе и, завернув руки за спину, впился в ее рот, целуя и раздвигая языком губы.
– Все, детка, поехали.
Коваль всегда плохо переносила самолеты, уже один вид их вызывал у нее головокружение и тошноту, поэтому весь полет она пролежала головой на коленях у Егора, мучаясь от неприятных ощущений.
– Сколько летаю, никак не привыкну, – цедила Марина сквозь зубы, делая изредка глоток минералки и снова падая на колени мужа. Он только посмеивался, поглаживая ее по волосам. – Господи, когда ж это прекратится?
– Скоро, родная, уже скоро, – пообещал Егор, и она снова закрыла глаза.