Резко поднимаюсь с кровати, давая понять медсестре, что никаких капельниц мне не надо.
— Напиши мне в Телегу отчет, — приказываю я брату. — Кто видел в последний раз. Где и когда? Если она с сестрами вышла на улицу, то куда делась потом? Где они расстались? И почему с ними не пошла охрана. Все, что сможешь накопать, Арсений. Понял меня?
В глазах темнеет, но я не собираюсь сдаваться. Делаю шаг, затем другой. Хватаюсь руками за шаткий столик и вместе с ним валюсь на пол.
— Всеволод Юрьевич, — слышу будто издалека голос медсестры.
Я отключаюсь. Погружаюсь в темную вязкую пустоту, где нет места любви и радости.
Прихожу в себя снова в реанимации.
— Что-то вы прыткий, Всеволод Юрьевич, — пеняет мне профессор Виленский. — Какая такая важная новость заставила вас подпрыгнуть? Вы бы еще отжиматься начали… Как мальчик, честное слово! Я вашему Беку уже выговор влепил. Ну, это надо же… Телефон принес! Детский сад «Стальные яйца».
Виленский хмурится, а мне становится смешно.
«Какая важная новость заставила вас подпрыгнуть? — бьется рефреном в башке. — Какая?» — силюсь припомнить и дергаюсь, как от удара током.
Тая!"
"Проворонила тебя императорская служба безопасности. Не уберегли влиятельные родственники. Как и где мне тебя теперь искать? Одно ясно, разлеживаться тут некогда.
— Выпишите меня, пожалуйста, поскорее, — прошу Виленского.
Последняя фраза сама срывается с губ.
Пока жива… Мать вашу!
Подхватиться бы сейчас и бежать, но даже рукой пошевелить не могу.
— Как же она пропала? — улыбается Виленский. — Среди белого дня исчезла? В Москве везде камеры натыканы… Если родственники в полицию заявили, отыщут по горячим следам. А ваше дело — поправляться, Всеволод Юрьевич…
Не верит мне, падла… Или реакции так проверяет.
— Она в Париже пропала, — сипло бросаю я. — За ней охотились. А родня не смогла уберечь…
— А сам-то ты ее чувствуешь, Сева? — наклоняется ко мне профессор. Смотрит внимательно, как на лабораторную мышь. Только говорящую.
Прислушиваюсь к себе. Что ощущаю? Страх за любимую? Некий ступор от временной безысходности. Дикую ярость от собственной беспомощности. Но только не пустоту.