Вмешательство рокового для Наташи толстяка запутало меня окончательно. Теперь я даже боялась что-либо предполагать или строить планы, ожидая в любую секунду грома среди ясного неба. Но постаралась уточнить существенные детали тлетворного влияния толстых людей на Наташу:
— Значит, если бандитам придет в голову перебраться в этот вагон, то ты откажешься перебраться в вагон к толстяку?
— Ой, не пугай меня и не нагнетай обстановку, — взмолилась Наташа. — Только бы им не пришло такое в голову. Если они появятся здесь, то мне, конечно, придется податься в соседи к толстяку, и тогда меня ждут новые неприятности.
После наших многочасовых мытарств я не была расположена сочувствовать ей по таким мелочам и раздраженно заметила:
— Не сходи с ума. В том толстяке не больше зловещего, чем, скажем, в ручке от чайника. Забудь о нем. Ведь если ты уронишь чайник, потому что сломалась ручка, и ошпаришься, то винить ты можешь только саму себя, а не бедный предмет. Толстяк абсолютно не виноват, что твой муж — растяпа и потерял бумажник, а сама ты неуравновешенная особа, из-за чего попадаешь в переделки.
Я так убедительно говорила, что сама себя смогла уверить в безвредности толстяка. И потому ехала с относительно спокойным сердцем. За окнами вагона была уже глухая ночь. В кромешной тьме мелькали лишь одинокие фонари, освещавшие ничтожно малую площадь.
Я расслабилась и, предложив Наташе самой приглядывать за дверью, погрузилась в сладкую дремоту. Только смежила веки и увидела первый сон, как поезд заскрипел всеми своими частями и железяками и решительно начал замедлять ход. Впереди вырисовывалась хорошо освещенная платформа со множеством огней за ней.
— Удельная, — сообщила мне Наташа, прочтя вывеску.
Не стоит и говорить о том, что наша бравая четверка вышла именно здесь, а не поехала до Финляндского вокзала, чем Наташа осталась недовольна.
— Не могли доехать до Финбана, — надулась она. — Какое коварство с их стороны. Ведь мы хотели ждать их на Финляндском. Хороши бы мы были, если б караулили их там. Прождали бы их час, два, четыре, замерзли, переволновались, а они вышли б на Удельной и в ус не дули.