Тащу её за руку в сторону прорехи, ориентируясь на низкие вибрации. Марево в комнате для привата. За пеленой стеклянных бус. Бросаю её на пол. И жду, когда придёт в себя, чтобы приказать ей валить обратно. Добивать эту живучую тварь – тот ещё геморрой. А у меня что-то нет сил…
Жду.
Стараюсь не думать о том, что делать с телом девчонки. Стрёмно о ней думать как о теле. От того, что больше не словлю этого тока от её запаха, в груди тоскливо сводит.
– Блядство! Вставай! – пинаю ботинком в плечо Хантер.
Её раскуроченная башка без всяких признаков восстановления безвольно сворачивается на бок, и изо рта вываливается длинный мясистый язык.
Наблюдаю, как спадают последние мороки. И через несколько минут она рассыпается в прах. Мёртвые тела инородных быстро распадаются в чужих частотах.
Вот тебе раз…
Закрываю прореху, разламывая в ладони антифазы. Надо возвращаться в зал. Тело Дарьи само себя не устранит. Она местная…
Глава 10 – Экзистенциальная тоска
Дашка"
"«Ёбвашумать»… Вот так обычно ругался хронически пьяный сосед из моего глубокого детства, который по дороге домой иногда падал.
И вот сейчас, пытаясь разлепить веки и приподнять голову, мне ничего не приходит на ум, кроме философской фразы соседа из детства. Что ж так больно-то, а? Больно и мутно… Словно меня бросает по палубе корабля по время шторма.
А сон-то какой стрёмный приснился! Бр… Тварина эта зубастая! Как из Мортал комбата. Словно ей, как Гуинплену, щёки разрезали и насовали туда зубов от Венома.
Ужас!
Отталкиваюсь от пола дрожащими от слабости руками. Мне кажется, у меня опять заплыл глаз и опять тот же. Оглядываю расплывающийся кабак. Вокруг валяются мужики. Так это что – не сон, что ли?
Растерянно сажусь, жалобно оглядываясь. Тишина…
– Хам?.
Я очень надеюсь, что он живой! Потому что, оказывается, я теперь не представляю, как в этом незнакомом мне мире без него выживать. Это Стокгольмский! Однозначно!
Мы встречаемся взглядами. Отодвинув рукой стеклянные гирлянды бус и застыв в косяке, смотрит на меня, не моргая. С его лица стекает, как мне казалось, намертво прилипший туда похуизм. Оно вдруг оживает. И даже становится почти человеческим и почти симпатичным.