А может, они с Валерой подняли бы и неподъемное дело: сдернули эту корону из Оружейной палаты! Не для того, чтобы загнать за сумасшедшие деньги (в СССР ее никто не купит), а просто чтобы полюбоваться, примерить перед зеркалом, посмеяться да подкинуть обратно с издевательской запиской: «Простите, товарищи менты, очень хотелось примерить. Но мала, не подходит. Поэтому возвращаем».
«Впрочем, нет, что за глупости! – одернул он себя. – Воровское дело не для Валерия! Он будет ученым и эту корону вполне официально примерит на какой-то их сходке, или банкете, как там они называются? Может, он и тот перстенек фартовый найдет, разгадает его тайну и напишет книгу…»
В Ленинград он приехал утром второго дня, быстро перебрался на пригородный вокзал, около часа трясся в электричке, глядя в окно, где сквозь стволы сосен проглядывали домишки маленьких поселков.
Сверяясь с адресом в смятой бумажке, он вышел на разбитой платформе Монино, спустился по бетонной лестнице с выкрошенными ступенями, узкой тропинкой прошел через сосновый бор.
– Блатным привет, бродягам здрасте! Сколько лет, сколько зим!
У него было треугольное лицо, большие, широко расставленные глаза, широкий лоб и острый подбородок.
– Хватит кривляться, Шут! – отстраняясь, сказал Студент. – Веди к пахану!
– Что, студент, не весел, голову повесил, или снова двойку получил? – пропел Шут.
Его напарник встал, открыл калитку.
– Давайте в дом, по-быстрому, пока участковый не срисовал!
Это был широкоплечий хмурый урка, полная противоположность приятелю. На голову выше Шута, он напоминал каменную статую. Объединяли их только почти одинаковые татуировки по всему телу.
– Знакомься, Весло, – сообщил Шут. – Наш надежный кореш!
Сквозь запущенный сад они прошли к небольшому деревянному домишке, многие доски которого потемнели от времени, а некоторые откровенно прогнили. Козырь ждал на веранде, в майке, галифе с подтяжками, тапочках на босу ногу и наброшенном пиджаке – видно, его морозило. Вор выглядел старше своих сорока, с того времени, как Студент видел его в последний раз, он заметно поседел и осунулся.