– Да Вероника всегда была истеричкой, – отмахнулась, чуть скривившись, Надежда Ивановна. – Только ее истерия проявлялась нестандартным образом. Закрытая в себе, холодная, все что-то мудрила в голове, придумывала какие-то несуществующие проблемы: что Костя ей изменяет, что тратит деньги на стороне. Ревновала страшно Влада к нам с Гришей, к Костику и не позволяла себе самой любить его. Отчитывала нас, что чрезмерная любовь к детям их развращает, а такие отношения, как у внука с дедом, это просто неприлично.
– В каком смысле? – заинтересовалась я.
– Она, узнав, что Влад в Чечне, словно похоронила его сразу. Оделась во все черное, обвинила Костика в том, что чуть ли не он сам убил сына, скорбела профессионально, идиотка. А когда он вернулся, «приходила в себя», так это называлось. Я посоветовала Костику показать ее психиатру, а он отмахнулся, я лучше разведусь, сказал, до того она его допекла.
– Но он вроде к ней не в претензии?
– Нет, – улыбнулась Надежда Ивановна. – Ему помог справиться с посттравматическим синдромом специалист, который попутно объяснил, что Вероника больной человек и это следствие ее трудного детства.
А ты молодец, Битов, что не стал мне вчера ничего этого говорить и объяснять, оберегая таким образом свою маму. Я оценила.
По обоюдному умолчанию мы с Надеждой Ивановной не стали говорить и о гибели ее сына. У каждой из нас имелись свои надгробия, которые в такой прекрасный солнечный и немного душноватый майский денек не хотелось тревожить.
Гулять я пошла в сопровождении Герцога. Через мост, на другой берег реки по тропинке. Мы шли, никуда не торопясь, смотрели на пейзажи, даже побегали немного и вернулись в дом.
Поужинали мы втроем: я, Герцог и Вера Николаевна. Надежда Ивановна отговорилась, что есть не хочет, попьет чайку в своей комнате и будет писать дальше мемуары для бабушки, давно вышедшие за простое понятие «письмо».