Вместо того, чтобы хоть что-нибудь сказать в ответ, я стою как вкопанный и ловлю губами воздух. Всегда знал, что сказать в ответ любому собеседнику и в любом состоянии, а сейчас я как будто потерял дар речи. Но так и не произнеся ни слова, я притягиваю Вику к себе, положив ее голову к себе на грудь. Не знаю сколько мы так простояли, я бы, наверное, и дальше как самый настоящий идиот стоял бы так, если бы не почувствовал, как промокла моя рубашка.
— Вик, — обхватываю ее лицо ладонями. — Прости меня, пожалуйста.
Наклоняюсь к ней и лихорадочно целую соленые от слез щеки и губы. Вика лишь всхлипывает в ответ и что-то бессвязно шепчет.
— Прости… прости… Я мог тебе тогда позвонить и все объяснить. Мог. Но я и подумать не мог ничего про Марину. Я никогда ее не любил, слышишь? Никогда. Клянусь тебе никого и никогда. Только тебя.
Вика поднимает на меня свой заплаканный взгляд, молча убирает мои руки и идет к двери.
— Тебе нравится елка? — неожиданно спрашивает Вика.
— Нравится.
— Это хорошо, что нравится. Только давай договоримся, ты не будешь меня жалеть. Не будешь думать о прошлом и винить себя в этом. Я по твоему лицу все вижу, Самарский. Мне твоя жалость ни к чему, — садясь на диван и улыбаясь странной улыбкой, говорит Вика.
— Ты ошибаешься, — подхожу к ней и сажусь на колени, утыкаясь лбом в Викины ноги. — Я жалею не тебя, а то, что сделал все не так в свое время. И это уже не исправить. И что бы ты там ни говорила, я виноват, Вик. Пусть косвенно, но виноват.
Отрываю голову от Викиных коленей и обхватываю ее холодные ладошки. Провожу губами по запястьям, целуя едва заметные шрамы."
"— Я обещаю тебе, что у нас все будет хорошо. На сколько это только возможно. И ты больше не увидишь Марину ни рядом со мной, ни около себя. Никого не увидишь.