Мне от этого ни жарко, ни холодно, а она может что-то важное или полезное сказать. Потому, сев поудобнее, я продолжала изображать удовольствие и расслабленность.
Не получив ответа, блондинка, кажется, немного обеспокоилась:
-- Что молчишь?! Знаешь, что я права, и ты в замке только до чтения завещания. Как прочтут, так и вылетишь отсюда.
-- Прочтут, когда я поправлюсь? – с улыбкой уточнила я и отправилась к постели: -- Кстати, я себя чувствую очень-очень плохо! И могу занимать эту постель еще не один день.
Глава 6
-- Что-то больно ты резва для умирающей… – прилетело мне в спину.
-- А мне терять нечего, – спокойно ответила я и улеглась, накрываясь одеялом.
Судя по всему, есть у нее ко мне какое-то дело. Хотела она взять нахрапом, но не получилось. Пусть теперь думает, как изложить. А я поторгуюсь. В лихие девяностые чему только не пришлось научиться: справлюсь.
Блондинка оказалась весьма крепким соперником: не просто наглая, хитрая и беспринципная, но еще и быстро соображающая."
"-- Ла-а-адно… -- протянула она, на мгновение замолчала, задумавшись, а потом решительно отправилась к столу и подтащила стул к кровати так, чтобы, сев, видеть мое лицо.
-- Я хочу, чтобы ты забрала с собой эту тварь, – спокойно заявила она.
Ого! Хотела бы я еще знать, кто она – эта самая тварь? О ком говорит девица? Разумеется, я никак не могла ее воспринимать как настоящую сестру, но если здесь мы родственники, может быть, она говорит о нашей матери? Или о третьей сестре? Как бы понять-то? И отвечать ведь что-то нужно, я не могу до бесконечности делать вид, что размышляю! Я сделала лицо пожестче, уж насколько смогла, и ответила вопросом:
-- Что я за это буду иметь?
-- Смотри-ка, как ты заговорила! – как бы даже восхитилась она.
Господи, о чем, точнее, о ком речь-то идет?! Раз приданое, точно не о матери. Или все же о ней? Блондинке лет девятнадцать-двадцать, я, мне кажется, еще моложе. Значит ранние роды тут норма. Матери нашей вполне может быть лет тридцать пять-тридцать семь.