Отойдя от места происшествия метров пятьдесят, я все же не выдержала и оглянулась. Сквозь широко распахнутые огромные рыночные ворота было видно, что та кучка народу которая собралась к месту происшествия, низко кланяется кому-то. На мгновение мне стало любопытно, но с дороги не было заметно ни одного высокородного в мехах и бархате, который мог бы вызвать такую реакцию, поэтому я не стала глазеть дальше. В трактире мы поужинали и очень рано улеглись спать, так как Прон обещал разбудить спозаранку.
Проснулась я от стука в дверь. За окном еле-еле начало сереть зимнее утро, но стук был частый и торопливый. Я слегка испугалась: Прон барабанил громче и увереннее.
Возившаяся на выкатной кровати Леста сипловатым со сна голосом спросила:
-- Хтось там?
Из-за двери раздался тихий, боязливый женский голос, зачастивший такой скороговоркой, что я поняла только отдельные слова: «светлая госпожа…», «…велено передать …», «…очень уж строгий …».
Мы с Лестой непонимающе переглянулись.
-- Ты хтось такая?
Теперь ответ услышала даже я.
-- Мирла, госпожа, Мирла я … горничная при нумерах...
Мы снова переглянулись с Лестой, я пожала плечами и кивнула, разрешая ей открыть дверь.
Молодая грудастая девица держала в одной руке маленький свечной огарок, а во второй – большой сверток. Неуклюже кланяясь и приседая, она впихнула Лесте в руки свой тюк и, испуганно глядя на меня, начала бестолково пояснять:
-- …этакий он строгий! И солдаты за ним с саблями! И сказал, что велено госпоже Розер в собственные руки!
Я ничего не поняла из этих отрывистых фраз, потому повыше подтянув одеяло, села на кровати и приступила к расспросам.
Постепенно девица успокоилась, и я выяснила следующее: как только утром она открыла дверь трактира и понесла еду поросенку, прискакали трое военных, из которых два – простые солдаты, а вот третий, по мнению Мирлы, «очень важный господин».
Сверток Леста продолжала держать на руках как младенца.