Унижал, оскорблял меня. А потом... Потом что-то пошло не по твоему плану. А меня не спрашивали, хочу ли я брака с тобой? Хочу ли я жить в твоем шикарном доме? Хочу ли я... Тебе не интересно, чего хочу я. Ты просто поступаешь, как хочется тебе, – горько, на одном дыхании выпалила Сабина. – А сейчас мы вдруг оказались женаты. Выходит, я все равно твое имущество. Но уже по закону. Ничего не изменилось.
Не так он хотел провести этот день. И не на эти темы говорить. Но...
– Пойдем! – сухо обронил он и, выпустив Сабину, принялся складывать ее вещи.
Собрал все и понес к машине. Сабина шла следом. Он знал. Чувствовал. А внутри все кипело, горело, рвалось.
В полной тишине они сели в тачку. Глеб даже не пытался говорить. Знал, если откроет рот, начнет орать. Наверное, потому и молчал. Но внутри... внутри было...
Хреново было внутри. От правдивых слов Сабины. От того, как все это выглядит для нее. С ее точки зрения.
***
– Ты сказала, что ничего не изменилось. Это неправда. Все изменилось. Все! – глухим, немного чужим голосом произнес Глеб, а я вздрогнула.
Одно дело – знать, и совсем другое – увидеть собственную могилу.
У меня не было слов. И я не понимала, что вообще можно здесь сказать. Уместны ли вообще слова в этом месте скорби и вечной памяти?
Надгробный камень был огромным. Мое фото, качественное и красивое, но до чертиков жуткое. Особенно страшило то, что кого-то все же похоронили там... вместо меня... Боже мой!
И слова под датами... Любимая, родная...
Чьи они? Кто просил их высечь на плите? Отец? Маловероятно.
– Мы женаты, потому что я очень сильно боюсь потерять тебя. Я даже не могу подобрать нужных слов. Я просто боюсь, что ты исчезнешь. Что проснусь, а тебя нет рядом. Что голос твой не услышу. Я каждый день приходил сюда. Сначала жестко бухал. Иногда вырубался прямо здесь, вот на этой самой лавке.